После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению

- Ты... да как ты!.. - вторая тетка никак не ожидала, что этот с виду бледный, хрупкий и благоноровный молодой гэр окажется столь языкатым и примется сыпать площадной бранью. Но пока она пыталась опомниться и подобрать слова, Ся Цинтао уже снова пошел в атаку:
- Что «ты»?! Я именно тебя и ругаю, змеюка подколодная! И этот твой жирный выродок - вылитый ты, разжирел как свиноматка на убой, а всё туда же - сидит, сладкий рис за обе щеки уплетает! Ты бы поостереглась, а то как бы девка твоя в девках не засиделась, и тебе самой не пришлось сколачивать для неё доски на гробовую крышку!
- Ах ты, дрянь паршивая!.. - тетка уперла руки в бока, готовясь разразиться ответным потоком площадной брани. - Да в каком доме тебя растили?! Откуда в тебе столько наглости - старших поносить?! Тебя отец с матерью вообще приличиям не учили?!
- Мои отец и мать учили меня быть человеком с людьми! А с бесстыжими скотами, у которых ни совести, ни чести нет, о каких приличиях может идти речь?! Ты только глянь на себя: жирная как свинья, а рожа - смотреть тошно, злобой так и пышет! На мужа родного как собака цепная лаешь, над сиротами да племянниками измываешься! Какая из тебя, к лешему, старшая?! Мы к тебе на Новый год с поклоном пришли только потому, что знаем - недолго тебе на этом свете коптить осталось, решили уважить напоследок! Чем тут стоять да глотку драть, шла бы лучше в порядок себя привела, а то явишься на тот свет такой жирной да уродливой - самого Владыку ада Янь-вана до смерти перепугаешь!
Ся Цинтао строчил слова как из пулемета - быстро, хлестко, ядовито. Он выдал всю эту тираду на одном дыхании, не дав сопернице ни единой возможности вставить хотя бы слово. Тетка от ярости стала цвета сырой свиной печени, судорожно глотая воздух ртом и выговаривая лишь прерывистое «ты... ты...». В конце концов, поняв, что на словах ей этого парня не одолеть, она с визгом засучила рукава и бросилась на него с кулаками:
- Ах ты, тварь бесстыжая, запорю-у-у!..
Лу Суй среагировал мгновенно. Он в один широкий шаг вырос перед Ся Цинтао, заслоняя его своим телом, железной хваткой перехватил занесенную руку женщины и с силой рванул на себя. Грузная тетка крутанулась на месте, словно соломинка на ураганном ветру, раздался отчетливый и сухой хруст - сустав явно выскочил из сумки, - и прежде чем она успела хоть что-то сообразить, Лу Суй брезгливо отшвырнул её в сторону. Женщина кубарем покатилась по земле.
- Ой-о-о-ой!.. - взвыла она дурным голосом, точно недорезанная свинья, и, баюкая вывихнутую руку, принялась кататься по грязи и голосить на всю деревню: - Убивают! Люди добрые, средь бела дня убивают! Племянник на родную тетку руку поднял!..
- Ах ты, гад, мою матушку бить?! Ну всё, тебе не жить! - пухлый гэр, сидевший на пороге, подскочил с места и бросился на Ся Цинтао, растопырив пальцы. Но Лу Суй, даже не глядя, наотмашь пнул его ногой в грудь. Парень с глухим вскриком отлетел назад и навзничь шлепнулся на землю, задрав ноги.
- Гу Дахай!! Сдох ты там, что ли?! Так и будешь смотреть, как чужаки над твоей семьей издеваются?! Чтоб тебя черти забрали, скотина бесхребетная!..
Договорить она не успела. Ся Цинтао решительно подскочил к ней, мертвой хваткой вцепился в её растрепанные волосы и со всей силы влепил звонкую пощечину:
Хлысь!
- Ругайся, давай, ругайся дальше! Я погляжу, на сколько тебя хватит!
- Ах ты, дрянь, сучка малолетняя, да как ты смеешь...
Хлысь! - Цинтао влепил вторую пощечину, да так, что голова тетки мотнулась в сторону. - Поговори мне еще! Развесила тут язык на моего А-Суя! Ты сегодня, карга старая, не на того напала, сама себе гробовую доску обеспечила!
- У-у-у, потаскуха мерзкая...
Хлысь! - третий удар пришелся еще сильнее предыдущих. - А это тебе от моей свекрови! Тварь злобная, думала, нашла беззащитную женщину и можно над ней всю жизнь измываться?!
Хлысь! - и, наконец, финальный, самый сокрушительный удар. - А это тебе в назидание от второго дяди, чтобы знала, как мужа ни во что не ставить и страх божий растерять!
Щеки тетки в миг раздулись и налились багровой опухолью. Она лежала в пыли, баюкая покалеченную руку, и лишь жалобно поскуливала, словно обреченный боров под ножом мясника. Только тогда Ся Цинтао брезгливо разжал пальцы, отпустив её волосы, поднялся на ноги и спокойно подошел к Лу Сую, бережно разглаживая складки на своем праздничном халате.
Лу Суй по-прежнему крепко укрывал его за своей широкой спиной, а его лицо оставалось темнее грозовой тучи. Окинув леденящим взглядом двор, он веско и отчетливо произнес:
- Отныне и навсегда - между нашими домами всё кончено, мы знать вас не знаем. Если хоть одна живая душа из вашей семейки посмеет сунуться к нам или побеспокоить мою мать - пеняйте на себя, пощады не будет!
Договорив, он крепко взял Ся Цинтао за руку и уверенным шагом направился к выходу.
У ворот уже собралась внушительная толпа деревенских зевак. Увидев выходящих супругов, люди поспешно, со страхом и почтением расступились в стороны, освобождая им дорогу - никто и пикнуть не посмел. В конце концов, жену Гу Дахэ в Баньлигу знали все: баба она была крикливая, склочная и злая на язык, а уж сколько она в свое время крови попила у кроткой Юньнян, пока та еще в девках ходила - и сосчитать нельзя. Так что её нынешний позор и побои у всех вызвали лишь одно немое одобрение: «Поделом мерзавке, заслужила!».
Едва переступив порог, Ся Цинтао краем глаза заметил трусливый силуэт старшего дяди, Гу Дахая, который как раз пытался незаметно шмыгнуть к себе в калитку. Юноша не удержался и звонко крикнул ему вслед:
- Старший дядя! Ты же давеча хвастался, что праздничный обед для нас сообразить собираешься? Ну так что, готово угощение-то, можно к столу присаживаться?
Гу Дахай замер на месте как вкопанный, после чего медленно повернулся и выдавил из себя трусливую, заискивающую улыбочку:
- А-а... ха-ха... Да нет еще, не готово... Я ведь это... в кулинарии-то человек нерасторопный, руки не из того места растут...
На самом деле он с самого начала собирался просто потянуть время, надеясь, что племянники посидят в пустой зале, проголодаются да сами несолоно хлебавши уйдут восвояси. Кто же знал, что у младшего брата во дворе начнется такое побоище! Когда Гу Дахай высунул нос посмотреть, что происходит, у него поджилки затряслись: молодые супруги без тени сомнения метелили его родственников направо и налево! Сам-то он сейчас остался дома один, а Лу Суй - парень огромный, широкоплечий да сильный как бык. Если этот охотник решит проучить и старшего дядю, Гу Дахаю останется только сразу в гробовые доски ложиться - сдачи он дать точно не сможет.
Ся Цинтао презрительно фыркнул и, указав на притихшего старика пальцем, громко обратился к собравшейся толпе соседей:
- Вот, почтенные бабушки да тетушки, полюбуйтесь сами! Эти люди прекрасно знали, что мы сегодня придем с новогодним поклоном. Так тетка нарочно из дома сбежала, а старший дядя вызвался обед готовить - да только за полдня у него в печи даже уголек не загорелся! Что это за родня такая?! Кому охота в такой дом ходить - милости просим, а с нас хватит! Ноги нашей в этой дыре со следующего года не будет!
Сельчане, выслушав его, мгновенно всё поняли и принялись дружно тыкать в Гу Дахая пальцами, громко перешептываясь:
- Надо же, какой позор! Родной дядя, а ведет себя хуже последнего чужака, никаких правил приличия не знает...
- И не говори, кума! Бедные ребятишки - пришли с чистым сердцем поздравить, а вместо праздничного стола получили брань да издевательства!
- Поделом этой змее из дома Гу Дахэ досталось, давно пора было её спесь сбить! Да и Гу Дахай хорош - стыд потерял на старости лет!
- Тьфу, прости господи! В таком бесстыжем доме благополучия никогда не будет, помяните мое слово - навлекут они на себя кару небесную!
Тем временем Ся Цинтао и Лу Суй, не став дожидаться окончания соседских пересудов, зашагали прочь из деревни. Они двигались так быстро, словно летели на крыльях, и Лу Суй по-прежнему крепко сжимал в руке узелок со злосчастной карамелью. На удивление, они отмахали добрых две ли (около километра) в полном молчании, прежде чем Цинтао облегченно вздохнул.
- Ух, высказал всё, что наболело, и прямо на душе так легко и радостно стало! - со счастливой улыбкой защебетал юноша. - Да и поколотил я её знатно! Вообще-то я человек мирный и кулаками махать не люблю, но сегодня они меня и впрямь до белого каления довели!
Главной причиной его ярости было вовсе не личное оскорбление. Когда та словоохотливая тетушка у реки рассказала, как эта мерзкая баба измывалась над его свекровью в девичестве, у Цинтао сердце кровью облилось - ведь Юньнян такая добрая, кроткая, она наверняка слова против сказать не смела и безропотно сносила все обиды. Но что самое непростительное - эта карга посмела прилюдно оскорбить его Лу Суя, обозвав его «приблудышем»! Для Цинтао это было куда хуже, чем если бы обругали его самого!
Лу Суй, прекрасно понимая, ради кого его маленький супруг устроил этот грандиозный скандал, мягко произнес:
- Ладно, не принимай близко к сердцу. Слишком много злиться - здоровью вредить.
- Да я уже и не злюсь вовсе, раз мы им так знатно бока намяли! - Ся Цинтао задорно вскинул голову и с обожанием посмотрел на мужа. - А ты у меня, оказывается, такой сильный да ловкий! Я рядом с тобой чувствовал себя лисой, которая пользуется могуществом тигра - так приятно было чужими руками страх наводить!
На губах Лу Суя заиграла едва заметная улыбка. Он перехватил ладонь Цинтао, собираясь переплести пальцы, но едва его взгляд упал на раскрытую ладошку мужа, как улыбка вмиг сошла с его лица, а брови сурово сдвинулись к переносице: ладонь юноши сильно покраснела и заметно припухла от тяжелых ударов.
- Как же так... Почему она так распухла? - в его голосе послышалось неподдельное беспокойство и боль. - Вот вернемся домой, я сразу приложу тебе целебные травы. Впредь, если нужно будет кого-то проучить, предоставь это мне, сам руки не распускай.

- Хи-хи, да ладно тебе, пустяки какие, почти и не болит вовсе, - Ся Цинтао было безумно приятно видеть, как муж сокрушается над его боевыми ранами. - Зато на душе как радостно! Даже если бы рука сильнее разболелась, я бы ни за что не отказался от возможности лично съездить по этой наглой роже... Ты просто не представляешь, какое это было несравненное удовольствие!
Лу Суй бережно обхватил его за запястье, не давая больше размахивать ушибленной рукой. Он ничего не ответил, но пока юноша увлеченно и весело пересказывал подробности их победы, сердце охотника окончательно растаяло от нежности.
Он ведь прекрасно понимал: Ся Цинтао пошел в бой исключительно ради него. Его маленький Персик просто физически не мог выносить, когда кто-то смел дурно отзываться о его муже или пытался его унизить - именно поэтому он превратился в яростного тигренка и без раздумий бросился на обидчиков, даже не обращая внимания на разбитые в кровь ладони.
В этом жестоком мире Лу Сую слишком часто приходилось сталкиваться с людской злобой, презрением и несправедливостью. Но теперь, когда рядом с ним шел этот удивительный гэр, готовый любить его без памяти и защищать от всего света, охотник впервые за долгие годы отчетливо ощутил: его жизнь действительно имеет смысл.
---
Когда они вернулись домой и Ся Цинтао в красках поведал свекрови о случившемся, Юньнян, услышав, какими грязными словами вторая невестка честила Лу Суя, тоже не сдержалась и горько расплакалась.
В прошлые годы сыновья всегда ходили поздравлять дядьев вдвоем и, возвращаясь, никогда не рассказывали матери о семейных дрязгах, оберегая её покой. Юньнян и подумать не могла, что эта Богом проклятая женщина вела себя настолько подло и умудрялась оскорблять Лу Суя прямо в глаза!

Но стоило Цинтао со смехом описать, как именно он отделал наглую тетку и как ловко они выставили старшего дядю на посмешище перед всей деревней, как женщина не выдержала и сквозь слезы искренне рассмеялась:
- И поделом ей! Так и надо мерзавке, заслужила! Наконец-то нашелся хоть кто-то, кто проучил эту змею!

Лу Янь, сидевший рядом, от восторга аж подпрыгнул на скамье и громко захлопал в ладоши:
- Браво, невестка! Так её и надо было отделать, карга старая, давно напрашивалась!
Ся Цинтао, который втайне всё-таки немного переживал, как свекровь отнесется к его самоуправству, нерешительно переглянулся с мужем и робко спросил:
- Матушка... Мы ведь там такого шороху навели, что теперь между нашими домами точно всё кончено, и общаться мы больше никогда не будем... Вы ведь не сердитесь на меня за это?
Юньнян бережно утерла слезы краем платка и ласково улыбнулась невестке:
- Глупое ты мое дитятко! Зачем нам сдалась такая родня, ради чего с ними отношения поддерживать? Я ведь тоже не круглая дура, всё прекрасно понимаю. То, что вы сегодня окончательно разорвали эти путы - просто благословение господне! Зато теперь нам больше никогда не придется терпеть от них обиды и глотать слезы!
- Хе-хе, ну и чудненько! - просиял Ся Цинтао. В этот момент в комнату вошел Лу Суй, неся в руках деревянную плошку с какими-то темными, пахучими травами. Заметив мужа, юноша послушно повернулся к нему.
- Ну-ка, протяни руку, нужно приложить целебную кашицу, - скомандовал охотник.
Цинтао послушно вытянул ладонь, но шутливо запричитал:
- Ой, да зачем такие сложности, право слово! Ты мне сейчас руку забинтуешь, я же потом за обедом даже палочки взять не смогу!
- Ничего страшного, пока так посидишь. А когда придет время обедать - будешь есть ложкой, я сам тебе всё в тарелку положу и покормлю, если надо, - непреклонно отозвался Лу Суй, аккуратно накладывая прохладную, истолченную зелень на распухшую ладонь супруга.
Юньнян, увидев, как сильно раздулась нежная кожа на руке невестки, тоже всерьез затревожилась и поддержала сына:
- А-Суй прав, обязательно нужно приложить! У тебя, Тото, кожа тонкая, нежная, если сейчас не полечить - завтра рука вообще как подушка станет, пальцем пошевелить не сможешь.
Теперь-то женщина поняла, отчего её старший сын едва успев переступить порог усадьбы, сломя голову бросился на гору - оказывается, ходил собирать дикорастущие лекарственные травы для любимого супруга. Глядя на то, какой любовью и заботой окружены молодые, сердце матери радовалось. Она с улыбкой поднялась со скамьи:
- Вы тут не торопясь лечитесь, а я пойду на кухню, праздничный обед соображать. А-Янь, а ну-ка пошли со мной, поможешь матери дрова в печь подбрасывать!
- Иду, матушка!
Ся Цинтао остался сидеть на высоком табурете. Вдыхая свежий, горьковатый аромат размятых листьев, он чувствовал, как его сердце затапливает волна непередаваемой, чистой сладости:
- Ты ради меня сразу на гору побежал? Откуда ты вообще знаешь, какие травы от опухолей помогают?
- Мой наставник научил, - негромко ответил Лу Суй, сосредоточенно и бережно обматывая ладонь мужа чистой полоской ткани. Он сидел, низко наклонив голову, так что Цинтао мог отчетливо видеть его четко очерченные надбровные дуги и густые, длинные ресницы. - Эта трава отлично снимает жар, выводит яд и убирает отеки, её всегда при ушибах да растяжениях используют.
- Твой наставник? Тот самый, который обучил тебя искусству охоты?
- Угу. Каждый год на пятый день праздников я обязательно хожу к нему в дом, чтобы засвидетельствовать почтение и поздравить с Новым годом. В этом году мы пойдем вместе, он наверняка будет очень рад с тобой познакомиться.
- С радостью! - весело отозвался юноша.
На следующий день супруги вместе с младшим братом Лу Янем снова отправились в деревню Ся. Однако на этот раз их путь лежал не в родной дом Цинтао, а в усадьбу двоюродного дяди Лу Суя - Ся Дэсаня. Хоть Ся Дэсань и приходился Лу Сую лишь дальним родственником (дядей по двоюродной линии), его отношение к племянникам было в сто крат лучше, чем у родных дядьев из Баньлигу. Его супруга, Ван Шуйцинь, приняла молодых людей с такой теплотой и радушием, словно была им родной теткой; она то и дело выбегала за ворота и с гордостью хвасталась перед соседями: «Поглядите, это мой племянник с мужем в гости пожаловали!».
Ся Цинтао, оказавшись в родной деревне, где каждая собака его знала, чувствовал себя как рыба в воде. Окрестные соседи то и дело заглядывали на огонек перекинуться словечком, так что со стороны можно было подумать, будто это Лу Суй пришел в гости к родственникам жены, а не наоборот. Изначально по деревенской привычке Цинтао называл Ван Шуйцинь и её мужа просто «дядюшка» и «тетушка», но женщина всплеснула руками и заявила, что такие обращения звучат слишком официально и отчужденно. Она настояла на том, чтобы Цинтао, как и Лу Суй, называл их просто «дядя» и «тетя», чтобы подчеркнуть семейную близость, на что юноша с радостью согласился.
К обеду Ван Шуйцинь приготовила несколько сытных, наваристых мясных блюд, чтобы от всей души угостить дорогих племянников. Если сравнить это застолье с тем приемом, что им устроили братья Гу в Баньлигу - это было как небо и земля.
Пользуясь случаем, Ся Цинтао на часок заглянул и в свой родной дом. По счастливой случайности трое его родных дядей по отцовской линии как раз тоже собрались за праздничным столом у его родителей. Юноша с удовольствием подсел к ним, они весело поболтали о деревенских новостях, и дяди наперебой расхваливали то самое выдержанное шаосинское вино «Хуадяо», которое Цинтао привез им в подарок - уж больно оно пришлось им по вкусу!
Наступил четвертый день первого лунного месяца, и супруги, как и планировали, отправились в уединенную горную деревушку Чжаоцзяао, где проживал старый наставник Лу Суя.
Учителя звали Чжао Синбяо. По возрасту он был несколько старше отца Ся Цинтао. Поскольку судьба не подарила ему сыновей, а в доме подрастали лишь дочь да младший гэр, передать свое уникальное охотничье мастерство ему было некому - именно поэтому на склоне лет он решил взять себе способного ученика. Его старшая дочь в свое время вышла замуж в деревню Луцзявань; заприметив там высокого, статного, а главное - невероятно трудолюбивого, честного и почтительного к старшим парня по имени Лу Суй, она и сосватала его своему отцу в ученики.
Чжао Синбяо с первого дня привязался к Лу Сую и воспитывал его как родного сына, передав ему без утайки все свои охотничьи секреты и премудрости. Сейчас, на склоне лет, здоровье уже не позволяло старику бегать по горам за дичью, поэтому, когда его младший гэр привел в дом примака (мужа, вошедшего в семью), старик прикупил несколько надежных участков земли и полностью переключился на мирный крестьянский труд, окончательно оставив охотничий промысел.
Появление молодых супругов на пороге его дома принесло старому мастеру несказанную радость. Лу Суй, прекрасно зная о главной слабости своего учителя, специально припас для него целую запечатанную ушатом бутыль того самого благородного вина «Хуадяо», которое так понравилось отцу Цинтао. Старик, едва увидев подарок, расплылся в такой широкой улыбке, что его глаза превратились в узкие щелочки.
Супруга наставника - добродушная, пухленькая и очень приветливая женщина - хлопотала у печи на кухне и, подмигивая Ся Цинтао, со смехом закрутила беседу:
- Ой, милок, наш А-Суй, когда помоложе был да к нам в деревню заглядывал, так все местные гэрэ да девки себе глаза проглядели, из окошек выковыривались, лишь бы на него посмотреть! Я тогда всё сидела да гадала: какая же счастливица или счастливец сможет пленить сердце нашего угрюмого охотника? Но теперь, как я на тебя погляжу, вижу - глаз у А-Суя оказался алмаз! Выбрал так выбрал - краше и ладнее во всей округе не сыскать!
Их младший гэр, которого звали Чжао Циюнь, бывший на три года старше Лу Суя, тоже с улыбкой вставил свои пять вэней:
- И не говори, матушка! В свое время некоторые деревенские девчата даже меня пытались подкупить, просили, чтобы я словечко за них перед А-Суем замолвил! Смех да и только! Наш А-Суй - парень такой статный да видный, разве им под стать? Цинтао, честное слово, только такой красавец, как ты, и мог стать ему парой!
Ся Цинтао от таких щедрых и искренних похвал даже слегка смутился и, чтобы скрыть румянец на щеках, шутливо отозвался:
- Ой, матушка, братец, ну вы и мастера язык заговаривать! Вы это сейчас специально так сладко поете, чтобы я от смущения за обедом меньше съел? Я вас сразу честно предупреждаю: хвалить вы меня можете сколько угодно, мне это, конечно, безумно приятно, но свои положенные две пиалы риса я за столом всё равно честно уплету, и не надейтесь сэкономить!
Старая хозяйка и Чжао Циюнь от такой непосредственности покатились со смеху и наперебой запричитали:
- Ешь, ешь на здоровье, милок! Мы тебя из дома не выпустим, пока ты эти две пиалы дочиста не вылижешь!
В уютной горной усадьбе допоздна разливался веселый, беззаботный смех.