Скорость, которая нас связала

Саундтрек: Lil Peep, Horse Head "right here"

Утро встречает меня серым небом и тишиной больничного коридора. Я иду по нему с пакетом в руках — в нём коробка с домашним печеньем, которое я испекла накануне вечером, и маленькая коробочка мороженого «Страчателла». Я помню, как он говорил о нём в интервью — как оживился, когда его спросили о любимом вкусе, и улыбнулся: «Страчателла. Кремовое, с кусочками шоколада сверху. Perfetto*».

Я захожу в палату и вижу, что Кими уже не спит. Он сидит на кровати, откинувшись на подушки, с белой повязкой на голове. Его лицо всё ещё бледное, под глазами залегли тени, но взгляд уже не такой мутный, как вчера. Он поднимает на меня взгляд, и в них появляется радостная искра.

— Ты пришла, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем обычно, — Я думал, ты решишь, что я слишком надоел тебе за вчера.

— Я обещала, — отвечаю я, ставя пакет на тумбочку. — И я принесла тебе кое-что.

Я вынимаю коробку с мороженым и протягиваю ему. Кими смотрит на неё, и его глаза расширяются — он явно не ожидал.

— Страчателла, — произносит он почти шёпотом. — Ты запомнила.

— Я внимательно слушаю твои интервью, Антонелли, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — Иногда ты говоришь не только глупости.

Он тихо смеётся — осторожно, чтобы не потревожить голову, — и берёт коробку. Его пальцы на мгновение задерживаются на моих, и я чувствую его тепло.

— Спасибо, — говорит он, и его голос становится тише.
Он откладывает коробку в сторону и берёт мою руку в свою. Я сажусь на край кровати, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Алекс. То, что должен был сказать раньше. — Его голос становится серьёзным, и я чувствую, как он сжимает мою ладонь. — Ты не просто напарница. Ты стала для меня больше, чем я ожидал. И я не хочу, чтобы ты когда-либо сомневалась в этом.

Я сжимаю его руку чуть крепче и смотрю прямо в глаза. Внутри — тепло, которое я больше не хочу прятать. Я улыбаюсь, и улыбка эта лёгкая, почти робкая, но настоящая.

— И кажется, ты для меня тоже, — говорю я, и голос чуть дрожит, но я не пытаюсь скрыть это.

Кими замирает. На мгновение в его глазах проскальзывает легкое удивление— будто он не ожидал услышать эти слова. А затем его лицо разглаживается, и на нём появляется та редкая, тёплая улыбка, которую я видела только в самые тихие моменты.

— Тогда, — говорит он тихо, и его пальцы переплетаются с моими, — мне нужно будет поскорее поправиться. Потому что я хочу, чтобы ты посмотрела на меня не только с этого больничного кресла. Я хочу показать тебе Болонью. Настоящую. Не так, как показывают туристам. А так, как я её вижу.

Он подносит мою руку к губам и целует её — легко, почти невесомо.

— Но сейчас, — добавляет он с лёгкой, уже привычной хрипотцой, — дай мне съесть это мороженое. Потому что оно тает. И если оно пропадёт, я никогда тебе этого не прощу.

Я протягиваю Кими мороженое, он открывает коробку, втягивает носом запах сладких сливок и шоколада, и на его лице появляется выражение чистого, детского счастья.

— Ты — лучшее, что случалось со мной в этой больнице, — говорит он, поднимая на меня взгляд. — Даже если сейчас это говорит мороженое.

Я смеюсь и качаю головой, чувствуя, как его улыбка всё ещё согревает меня изнутри. Но звонок Марка прерывает момент, и я с сожалением отпускаю его руку, показывая ему экран телефона.

— Извини, — говорю я, выходя в коридор.
Звонок длится около пяти минут. Марк говорит своим обычным деловым тоном, но я слышу в его голосе ту самую осторожность, которую он всегда добавляет, когда говорит о чём-то личном.

— Александра, завтра обязательная тренировка на симуляторе. Я знаю, что сейчас непростое время, и если тебе нужно — мы можем перенести на следующий день.

— Я справлюсь, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я буду завтра.

Марк делает паузу, и я чувствую, что он хочет сказать что-то ещё, но в итоге просто произносит:

— Хорошо. Тогда до завтра.

Саундтрек: London Grammar "Wasting My Young Years"

Я заканчиваю разговор и убираю телефон в карман. Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в палату, но замечаю врача Кими — высокого мужчину с сединой на висках, который стоит у стойки с планшетом в руках. Он смотрит на какие-то бумаги, и я вижу, как его пальцы пробегают по экрану.

Я подхожу к нему, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Доктор, — окликаю я его, и он поднимает взгляд. — Я... подруга Кими Антонелли. Я хотела бы спросить... как он на самом деле? Не в официальных отчётах, а по-настоящему. Я прошу вас, скажите мне правду.

Доктор смотрит на меня. Его взгляд на мгновение задерживается на моём лице — он явно оценивает, можно ли мне доверять. Затем он коротко кивает и жестом приглашает меня отойти в сторону, подальше от двери и ушей случайных прохожих.

Он говорит тихо, но отчётливо, как человек, который привык говорить правду, даже если она неудобна:

— Физически он восстанавливается быстрее, чем мы ожидали. Ушибы, лёгкое сотрясение — ничего критичного. Через несколько дней можно думать о выписке.

Он делает паузу, и его голос становится тише, почти доверительным:

— Но эмоционально... он переживает случившееся тяжелее. Он почти не говорит о том, что произошло на трассе. Когда мы пытаемся задать вопросы, он уходит от ответа. Говорит, что всё в порядке, но я вижу, что он просто избегает этого разговора.

Доктор смотрит на меня, и я вижу в его взгляде ту самую тихую серьёзность, которую я привыкла видеть у людей, которые знают, что такое работать с теми, кто носит страх внутри.

— Мы рекомендуем ему психологическую поддержку. Это нормально — такие вещи не проходят бесследно. Но он отказывается. Говорит, что ему не нужна помощь. Что он сам справится.

Он замолкает, и я чувствую, как внутри меня оседает тяжёлый осадок от его слов.

— Вы для него больше, чем просто коллега, — добавляет он, и его голос становится мягче. — Он спрашивал о вас. Когда он только пришёл в себя, первое, что он спросил, — где вы. Может быть, у вас получится уговорить его хотя бы не замыкаться в себе. Когда гонщик возвращается в машину после такой аварии, это может быть... сложно. Даже если он говорит, что всё в порядке.

Я киваю, чувствуя, как слова доктора оседают в моей груди. Я благодарю его и разворачиваюсь, направляясь обратно в палату. Каждый шаг даётся мне с трудом, потому что я не знаю, что сказать Кими. Как подойти к нему с тем, что я только что узнала.

Я открываю дверь и вижу, что он сидит на кровати с коробкой мороженого в руках. Но он не ест. Он просто смотрит на неё, уставившись в одну точку, и на его лице нет той улыбки, которая была всего несколько минут назад. Вместо неё — пустота. Отстранённость. Он выглядит потерянным, и я понимаю, что доктор был прав.

Он поднимает на меня взгляд, и я вижу, как его лицо меняется — он снова надевает маску, пытаясь сделать вид, что всё хорошо. Я сажусь на край кровати, беру его руку в свою и молчу. Потому что иногда тишина говорит громче любых слов. И я знаю, что он чувствует это.

— Тото не слишком ругался? — спрашивает он с лёгкой, почти привычной усмешкой, но в ней нет прежней живости.

Слова врача всё ещё звучат в голове. Я смотрю на него, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то — не жалость, а что-то другое, более глубокое. Я беру его руку в свою и сжимаю её.

— Кими, — говорю я тихо. — Я разговаривала с твоим врачом. Он сказал, что физически ты восстанавливаешься. Но он также сказал, что ты не говоришь о том, что случилось.

Он отводит взгляд, и я чувствую, как его пальцы чуть напрягаются в моей руке. Он не отнимает руку, но я вижу, как его челюсть сжимается.

— Я в порядке, — говорит он, но голос звучит глухо, без той привычной тёплой нотки. — Всё хорошо.

Я смотрю на него, и я вижу, как он смотрит куда-то в стену, не встречаясь со мной взглядом. Его дыхание становится чуть глубже, и я замечаю, как его плечи напрягаются, будто он пытается удержать что-то внутри.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос становится мягче, но твёрже. — Не хорошо. Я вижу это.

Он молчит. Я чувствую, как его пальцы чуть сжимаются вокруг моих — едва заметно, будто он ищет опору, но не хочет показывать этого. Я вижу, как его взгляд на мгновение становится пустым, как он смотрит на стену, и я понимаю, что он не ушёл. Он просто не знает, как начать.

— Я не хочу говорить об этом, — наконец говорит он, и в его голосе появляется та самая хрипотца, которую я слышала вчера . — Это просто авария. Я не хочу думать о ней.

Я не настаиваю. Я просто сижу рядом, держа его за руку, и чувствую, как его пальцы постепенно расслабляются в моей ладони. Мы молчим, и в этой тишине я надеюсь, что он не уйдёт в себя.

— Ты не уйдёшь? — спрашивает он тихо, и его голос звучит почти беззвучно, как будто он боится, что я могу исчезнуть.

Я сжимаю его руку, чувствуя, как он отвечает на моё прикосновение. Его пальцы переплетаются с моими, и я чувствую, как он держится за меня, как будто я — единственное, что осталось реальным в этом мире.

— Никуда, — отвечаю я, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую себя. — Я здесь. И я никуда не уйду.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то, чего я не видела раньше — не маску, а что-то настоящее, уязвимое. Он не говорит ничего, но я чувствую, как его пальцы сжимают мои.

Саундтрек: Ruth B "Dandelions"

Я не говорю ни слова. Я просто подаюсь вперёд и касаюсь губами его щеки — мягко, тепло, почти невесомо. На секунду он замирает. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как под моими пальцами, лежащими на его плече, напрягаются мышцы. А затем он медленно поворачивает голову. Его глаза встречаются с моими — так близко, что я вижу каждую ресницу, каждое отражение света в зрачках. В них больше нет той отстранённости. Только что-то тёплое, глубокое, от чего у меня внутри всё сжимается и одновременно распускается. Его губы накрывают мои. Это не первый поцелуй в моей жизни, но он первый, от которого у меня перехватывает дыхание. Он целует меня медленно, осторожно, его рука поднимается к моему лицу, пальцы скользят по скуле, касаются виска, запутываются в прядях волос. Я чувствую лёгкий запах его одеколона, смешанный с больничными антисептиками, и это странное сочетание почему-то кажется мне самым родным в мире.

Его губы чуть отстраняются — на миллиметр — и я чувствую его дыхание на своей коже. Он смотрит на меня, и его голос, когда он произносит моё имя, звучит хрипло, почти сломанно:

— Алекс...

Я не даю ему закончить. Я накрываю его губы снова, и на этот раз поцелуй становится глубже, смелее. Его рука скользит по моей спине, притягивая меня ближе, и я чувствую, как его пальцы сжимают ткань моей кофты. В его дыхании — что-то похожее на облегчение, на то, что он держал в себе слишком долго. Когда мы отстраняемся, его лоб касается моего. Глаза закрыты. Он тяжело дышит, и я чувствую, как его пальцы всё ещё гладят мою спину, не желая отпускать.

— Я так боялся, что ты уйдёшь, — шепчет он, и его голос дрожит. — Что я всё испортил. Что ты не захочешь быть со мной.

Я касаюсь его лица — провожу большим пальцем по его скуле, и шепчу:

— Я здесь. И я никуда не уйду. Слышишь? Я буду рядом.

Он открывает глаза и смотрит на меня — и в них нет ни капли сомнения. Он поднимает руку и переплетает свои пальцы с моими.

Проходит несколько минут. В дверь заглядывает медсестра. Она видит вас, сидящих так близко, и я замечаю, как на её губах появляется мягкая, но понимающая улыбка. Она прикрывает дверь, поворачивается и что-то тихо говорит старшей медсестре, которая проходит мимо по коридору. Старшая хмурится и уже открывает рот, чтобы возразить, но медсестра что-то тихо говорит ей, кивая в сторону палаты. Старшая медсестра переводит взгляд на дверь, затем на неё, и, вздохнув, машет рукой, мол, «ладно, только недолго».

Кими переводит взгляд с двери на меня, и его губы трогает лёгкая, почти застенчивая улыбка.

— Кажется, у меня появился сообщник в этом госпитале, — тихо говорит он. — Она, наверное, подумала, что я умираю от одиночества.

Я улыбаюсь, чувствую, как его большой палец медленно гладит мою ладонь. Затем он поднимает взгляд на меня. Его глаза усталые, но тёплые.

— Расскажи мне о чём-нибудь. О чём угодно. Только не о гонках. — Он чуть улыбается, и я вижу, как в его глазах появляется та самая искра, которую я так люблю. — Я хочу послушать твой голос, а не думать о том, когда я снова сяду в машину.

Я откидываюсь на спинку стула, но не отпускаю его руку. И начинаю рассказывать. Сначала о мелочах: о том, как вчера увидела смешного кота у входа в больницу, который сидел и смотрел на всех с таким видом, будто он тут главный врач. Затем о том, как я в детстве боялась грозы и пряталась под одеялом с фонариком. О том, как моя мама всегда говорила, что я слишком много мечтаю, и как я ей сейчас благодарна за это. О том, что я люблю дождь, а любимый мультфильм детства - «Рапунцель».

Кими слушает, не перебивая. Его пальцы медленно гладят мою ладонь, и я чувствую, как он успокаивается с каждым моим словом. Иногда он задаёт тихие вопросы: «А что ты читала?», «А мама до сих пор так говорит?» — и я отвечаю, чувствуя, как разговор становится тёплым, домашним. Я смотрю на него, и я вижу, как его усталость постепенно уступает место тихому, спокойному теплу. Через час я замечаю, что его глаза слипаются. Он старается держать их открытыми, но усталость берёт своё. Он смотрит на меня сонно, но его пальцы не разжимаются.

— Я бы хотел слушать тебя вечно, — шепчет он, и в голосе его слышна улыбка, даже когда глаза уже почти закрыты. — Ты говоришь, как... как музыка. Спокойная. Такая, под которую хочется засыпать.

Я касаюсь его волос, мягко убирая прядь со лба:

— Спи, Кими. Тебе нужен отдых.

Он закрывает глаза. Через минуту его дыхание становится ровным и глубоким. Он спит, держа мою руку в своей. Я сижу рядом, чувствуя, как ночь медленно опускается за окном. Внутри меня — тишина, наполненная светом. Я наклоняюсь к нему, чувствуя его тепло, слыша его ровное, спокойное дыхание. Я касаюсь губами его лба — нежно, почти невесомо, чувствуя под губами тепло его кожи. Затем мои губы скользят к виску, к щеке — я целую его в уголок губ, коротко, бережно. Я трусь щекой о его щеку, ощущая лёгкую щетину, которая уже начала пробиваться. Я закрываю глаза на мгновение, чувствуя, как его дыхание касается моей кожи, как его пальцы продолжают сжимать мою руку даже во сне.

Я медленно отпускаю его руку, стараясь делать это плавно, чтобы не потревожить. Выпрямляюсь, поправляю одеяло, которое почти соскользнуло с его плеча. На мгновение задерживаю взгляд на его лице, запоминая эту картину — тёмные ресницы на бледной коже, лёгкая улыбка во сне, которую я никогда раньше не видела. Я выхожу из палаты так тихо, как только могу. В коридоре пусто — только дежурная медсестра на посту, которая поднимает на меня взгляд и кивает с понимающей улыбкой.

Я улыбаюсь ей в ответ и выхожу на улицу. Ночной воздух окутывает меня прохладой, но внутри — тепло. Я иду к машине, чувствуя, как в груди растёт что-то новое, что не даёт замёрзнуть.

* Perfetto - идеально