.........
августе 1954 года
пахла раскаленным гудроном и пылью. Старый «Шевроле» Джерри кашлял, захлебываясь перегретым паром из-под капота. Они бросили машину на обочине шоссе 66 милях в пятидесяти от Амарилло. Деньги те крохи, что Чарли успела вытащить из кассы кафе перед увольнением, и подделанный чек от дяди ушли на бензин и дешевый мотель с лопнувшим линолеумом. Цезарь лежал на продавленной двуспальной кровати, глядя на желтое пятно сырости на потолке. Кондиционера не было, окно выходило на шумный компрессор заправки. Воздух казался густым, как сироп, им невозможно было дышать.
-- Если ты сейчас же не выпьешь воды, я вылью ее тебе на голову.
голос Чарли прозвучал хрипло. Она сидела на краю кровати, стряхивая пепел прямо на потертый ковер. Ее рабочая форма официантки прилипла к спине темными пятнами пота.Он попытался улыбнуться, но губы пересохли и треснули. Лихорадка вернулась три дня назад, превратив мир за окном в дрожащее марево. Руки почти не слушались. Цезарь смотрел на свои пальцы когда-то они держали уголь и кисти, а теперь больше напоминали кости птицы, обтянутые восковой кожей. Он взял стакан, вода плеснула на простыню.
-- Мы едем к океану,
сказал Цезарь, просто чтобы заполнить тишину.
--Ты говорила, там воздух лечит. Снова пробубнил парень.
--Там воздух соленый, идиот. И холодный.сказала Чарли. она затушила сигарету о каблук дешевой туфли.
-- Завтра пойдем искать аптеку. Тебе нужны антибиотики.
— Мне нужно чудо, прохрипел он. --Или хотя бы морфий. --У тебя есть?
Чарли ничего не ответила. В этом молчании было больше любви, чем во всех романах в мягкой обложке, которые приносил Джерри. Она легла рядом, не боясь заразиться этот страх давно сгорел в ней. Девушка Обняла его сзади, положив тяжелую голову на плечо. От нее пахло прогорклым маслом для жарки и мылом.
Утром стало хуже. Онемение поднялось выше локтей. Пока Чарли пыталась разменять фальшивый чек в местной бакалее (продавщица смотрела на них с нескрываемым подозрением), Цезарь сидел в машине. К нему подошел старик-фермер в комбинезоне.
-- Плохо выглядишь, сынок.. Прохрепел старик
-- Похоже на чахотку. Моя первая жена так сгнила заживо в сорок девятом. Сгрузили в фургон и увезли в Долину Смерти, в санаторий. Назад никто не вернулся.
Старик ушел, оставив после себя запах дизельного топлива. Фраза намертво впечаталась в мозг Цезаря. Сгрузили в фургон. Не похоронили, не попрощались. Просто утилизировали отходы.Вечером у него начался приступ. Это был не туберкулез и не рассеянный склероз это была агония распадающегося сознания. Легкие отказались принимать кислород. Цезарь упал на гравийную обочину, царапая грудь, пытаясь вдохнуть пыль. Мир сузился до красной пелены боли. Ему казалось, что под кожей копошатся насекомые, выедая мышцы. Когда он пришел в себя, над ним стояла Чарли. Лицо ее было белым, губы тряслись.
-- Я думала, всё...
выдохнула она. На щеках блестели дорожки слез, смешанные с дорожной грязью. Впервые за весь день эта закаленная сталь дала трещину.
-- Я била тебя по щекам, Цезарь. Била изо всех сил. Не смей уходить раньше меня.
-- Прости...
прошептал он. Горло горело огнем.
-- Кажется, твой океан отменяется. Крехтя говорит Цезарь.
Они добрались до побережья через два дня. Машина умерла окончательно где-то посреди аризонских пустошей. Последние тридцать миль они проехали в кузове попутного грузовика, перевозившего гниющие апельсины. Запах цитрусовой плесени въелся в одежду.
Океан оказался свинцовым и равнодушным. Был конец сентября, сезон закончился. Пирс Санта-Моники зиял пустотой заколоченных ларьков. Небо затянуло низкими серыми облаками. Холодный ветер с залива пробирал сквозь плотный свитер Цезаря до самых костей. Джерри нашел их сам. Он приехал на новеньком, взятом в кредит седане, одетый в безупречно отглаженный костюм. Контраст между его лоснящимся здоровьем и синеющим лицом Цезаря был физически невыносим.
-- Хватит этого цирка.
начал Джерри еще издалека, морща нос от запаха апельсиновой гнили, исходящего от Цезаря.
-- Я снял нам обоим билеты на поезд. Тебя ждут в Аризоне, в Сан-Карлосе. Лучшая государственная клиника штата. Чистые палаты, врачи. А ты… он перевел взгляд на Чарли.
-- …ты можешь ехать куда хочешь. Автобусом. Только оставь его профессионалам.
Цезарь сидел в инвалидном кресле, которое они купили за последние пять долларов. Он посмотрел на друга снизу вверх. Взгляд двадцатилетнего парня стал взглядом древнего старца.
-- Знаешь, почему ты приходишь ко мне только раз в месяц, Джерри? спросил Цезарь тихо. Голос звучал как шелест бумаги.
-- Потому что смотреть на то, как человек гниет заживо
-- лучший способ напомнить себе, что ты пока жив. Но стоит подойти ближе, и можно учуять запах земли. Ты боишься могилы, друг мой. До судорог боишься.
Джерри побагровел. Что-то сломалось в его дружелюбной маске страхового агента.
— Да пошел ты! Думаешь, мне легко видеть, во что ты превратился? Я пытаюсь спасти твою чертову жизнь!
-- Нет.
Сказала Чарли. Она встала между ними, загораживая кресло своим телом. Вытащила из кармана форменных брюк складной нож, который всегда носила с собой со времен сиротского приюта. Щелкнуло лезвие.
-- Ты спасаешь свою совесть. Проваливай, продавец машин. Твой товар здесь никого не интересует.
Джерри уехал, хлопнув дверцей так, что испуганно взлетели чайки. Больше они никогда не виделись.
Денег не осталось совсем. Ночь они провели прямо на пляже, укрывшись старым армейским одеялом, найденным в мусорном баке. Чарли сняла свой медный браслет и швырнула его в волны.
-- Всё, мои сбережения закончились. Дальше идти некуда.
-- Нам и некуда идти, ответил Цезарь. Он смотрел на горизонт.
-- Мы уже пришли.
Болезнь перешла в финальную стадию. Той ночью он перестал чувствовать ноги полностью. Утром Чарли пришлось буквально нести его на руках,истощенная девушка, едва весившая сто фунтов, тащила иссохшее тело своего единственного друга по мокрому песку к старой бетонной дамбе. Каждый шаг отдавался болью в ее сорванной спине, но она не издавала ни звука. Они забрались под пирс. Здесь, среди черных скользких свай, пахло водорослями, мазутом и неизбежностью. Капли воды падали сверху с монотонным ритмом метронома, отсчитывающего секунды. Цезарь больше не мог говорить. Горло перекрыл спазм. Он смотрел на профиль Чарли: коротко стриженные волосы треплет ветер, на скуле след от ожога сигаретой память о какой-то приемной матери. Она плакала беззвучно, слезы просто текли по лицу, капая ему на руки. Ему хотелось сказать ей, что эти две недели на пожарной лестнице были единственным настоящим временем в его жизни. Что ради этих вечеров с одной сигаретой на двоих стоило рождаться на свет, терпеть исчезновение родителей-археологов, растворившихся в чужой земле, и годами ждать смерти в пустой комнате. Но легкие превратились в камень. Перед глазами поплыли черные точки. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание это тепло ее ладони, сжимающей его ледяные, вечно мытые пальцы. Он наконец-то был чистым. Гниение остановилось.
Тиканье невидимых часов в его голове стихло. Шум океана заполнил черепную коробку, заглушая голоса родителей, зовущих его из джунглей или пустыни. Цезарь сделал последний судорожный вдох влажного морского воздуха и умер, прижавшись виском к плечу Чарли, впервые за двадцать лет чувствуя абсолютную безопасность.Она просидела под пирсом до самого вечера, пока его тело не остыло окончательно, став невесомым. Когда спустились сумерки, Чарли осторожно высвободила руку. Поцеловала его в холодный лоб. Встала. Боль в спине никуда не делась, но теперь она ощущалась иначе,как часть живого мира. Она вышла из-под тени свай на закатное солнце. Достала последнюю мятую сигарету из пачки, помяла ее в пальцах. Прикуривать было не от чего. Чарли выбросила окурок в набежавшую волну. Развернулась и пошла прочь от океана, обратно к трассе. Она шла быстро, широким мальчишеским шагом, засунув руки глубоко в карманы. Ей предстояло найти ночлег, еду и смысл жить дальше в мире, фасад благополучия которого рухнул навсегда. Этовсë заканчилось звуком ее шагов по холодному асфальту, медленно растворяющихся в наступающей ночи.