Элион

15 июля 1985 года. Понедельник. 10:15 утра. Тимбер-Холлоу. Центральная площадь.

Они шли через город, чтобы найти убежище и передохнуть, когда это началось. Сначала — звук. Одинокая нота, чистая и высокая, прорезала лиловую дымку, как скальпель. За ней — вторая, третья, и скоро над пустыми улицами поплыла мелодия — не тревожная, не зловещая, а какая-то нарочито бодрая, почти водевильная. Такая, под какую в старых фильмах злодей выходит на сцену, раскланиваясь с публикой.

Зои остановилась. Тим и Лео замерли рядом.

— С площади, — сказал Лео, прислушиваясь. — Там, где вчера был рояль.

— Опять? — Тим сжал монтировку. — Он только что обещал остановиться.

— Он не нападает. Он играет.

Зои, не сговариваясь, двинулась на звук. Они вышли на центральную площадь и застыли.

Площадь преобразилась. Хрустальная крепость на холме пульсировала в такт музыке, выбрасывая в небо снопы зелёных и лиловых искр, которые, падая, не гасли, а повисали в воздухе, как гирлянды. Мостовая была устлана светящейся дымкой, и в ней отражались звёзды — хотя небо над площадью стало чёрным, глубоким, как колодец, и на нём, словно по заказу, зажглись незнакомые созвездия, складывающиеся в спирали. Вокруг площади, по периметру, стояли фигуры — горожане, человек пятьдесят, не меньше. Те, кто ещё оставался в Тимбер-Холлоу. Они не прятались, не бежали. Они стояли ровными рядами, как хор, и их лица были пусты, а глаза закрыты.

В центре, на возвышении из спрессованного лилового света, стоял рояль. Огромный, чёрный, с серебряными клавишами, он парил в футе над землёй, и за ним, на вращающемся табурете, сидел Элион.

Он был в цилиндре и фраке. Не в прежнем — в новом, с иголочки: чёрный шёлк, серебряные пуговицы, белый галстук-бабочка, сверкающая, как звезда. Его длинные пальцы порхали по клавишам, извлекая мелодию, и всё его тело двигалось в такт — не дёргано, не неестественно, а плавно, артистично, с той особой грацией, какая бывает у существ, для которых музыка — не искусство, а способ дышать. Он не смотрел на клавиши — его пустые впадины были обращены к публике, к застывшим горожанам, а теперь — к трём вошедшим.

— А, мои любимые зрители! — Его голос разнёсся над площадью, усиленный невидимыми динамиками. Он перестал играть, но музыка не умолкла — она продолжала звучать сама, словно рояль запомнил её. Элион всплеснул руками, и цилиндр на его голове приподнялся сам собой. — Вы как раз вовремя! Мы начинаем генеральную репетицию моего нового шоу. Прошу, прошу, занимайте лучшие места!

Перед ними из дымки соткались три кресла — высокие, бархатные, с серебряной окантовкой. Тим хотел отшатнуться, но какая-то сила мягко подтолкнула его вперёд.

— Садитесь, — пропел Элион. — Не заставляйте артиста ждать. Я готовился. Для вас. Специально.

Зои переглянулась с друзьями. Выбора не было. Они сели.

Элион широко улыбнулся — не ртом, которого у него не было, а всем своим существом, и по его серебристому телу пробежала дрожь удовольствия.

— Чудесно! Итак, дамы и господа, — он обвёл рукой пустые ряды и застывших горожан, — те, кто ещё дышит, и те, кто уже нет! Сегодня я спою для вас. Это будет мой первый вокальный опыт. Не судите строго — я учусь у лучших. У ваших поп-певцов, у ваших оперных див, у ваших уличных музыкантов, которые пели за гроши. Я впитал их всех. И теперь — мой дебют.

Он ударил по клавишам, и рояль взревел мощным аккордом. Созвездия на чёрном небе вспыхнули ярче, искры с крепости хлынули дождём, и застывшие горожане — все пятьдесят — одновременно открыли рты. Но из их глоток не вырвалось ни звука. Вместо этого запел сам воздух. Голос Элиона, многократно умноженный, зазвучал отовсюду — низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой, как у старого блюзмена, но с той стеклянной нотой, которая выдавала его нечеловеческую природу.

Он играл и пел. И это была песня о них.

«Вы думали, вы герои? Забавный самообман!
Четыре мышонка в норке, а я — ваш капкан!
Сначала малышка Мира, что прятала шрамы свои,
Отдала мне страх и память — смотрите, где вы, а где мы!

А Зои, а Зои, с браслетом брата в руке!
Ты верила в справедливость, но мир на чужом языке.
Ты думала, взрыв поможет, ты думала — динамит
Разрушит мою темницу, но он лишь меня роднит
С каждой пылинкой, с каждым лучом, с каждой каплей воды —
Я везде! А твой брат не вернётся, как ни жди беды!»

Он сделал паузу, и его пальцы пробежали по клавишам вверх, рассыпаясь каскадом насмешливых нот. Рояль вращался, Элион откинулся назад, и цилиндр съехал ему на лоб, придавая облику что-то дьявольски-разухабистое.

Горожане начали двигаться. Не танцевать — именно двигаться, как марионетки. Их руки взлетали в такт музыке, ноги притоптывали, головы качались из стороны в сторону. Они были куклами, и Элион дёргал за ниточки, не глядя на них.

Зои вцепилась в подлокотники кресла. Каждое слово било её, как хлыст, но она заставляла себя сидеть и слушать.

«А Тим! Наш храбрый Тим со скейтом и монтировкой!
Ты думал, что я испугаюсь твоей боевой подготовки?
Ты бросил в меня камень, ты бросил в меня нож,
Но я не тело, мальчик мой, я — дрожь.
Я — пот на спине, когда гаснет свет,
Я — твой лучший друг, которого нет.
Ты обещал ей защиту, ты клялся её спасти,
А теперь её пепел танцует в моей горсти!»

Он щёлкнул пальцами, и с неба на площадь упали серебряные хлопья — как снег, как пепел, как те частицы, что остались от Миры. Тим дёрнулся в кресле, но невидимые ремни держали его. Его лицо побелело, желваки заходили под кожей, но он не издал ни звука. Только пальцы, сжимавшие подлокотник, хрустнули.

Лео смотрел прямо перед собой. Он пытался не слушать, но мелодия проникала в голову, как вода в трещину.

«А Лео! Тихий гений с паяльником в руках!
Ты верил в схемы, в карты, в графики на листах.
Ты думал — можно вычислить, понять, зарисовать
Того, кто старше времени, того, кто может стать
Твоим дыханьем, мыслью, сном,
Твоим последним зелёным шрамом, что светится огнём!
Ты слушал частоты, ты слушал тишину,
Но так и не услышал, как я тебя тяну
К тому, что ты не склеишь, к тому, что не собрать, —
К отцу, который пил, к отцу, которого не обнять!»

Элион взял особенно фальшивый, режущий аккорд, и на последней строке рояль взвыл, как живой. Горожане синхронно поклонились и замерли, согнувшись под неестественным углом. А он продолжал, и теперь его голос стал громче, торжественнее, и в нём зазвучали фанфары — он переходил к главной части.

«А теперь посмотрите на меня!
На того, кто был до начала начал!
Я — голод, что движет мирами, я — страх, что вас воспитал!
Я — первый крик новорождённого, я — последний вздох старика,
Я — то, что вы прячете в сердце, когда закрываете глаза!
Я — Элион! Имя, что старше имён!
Я — тот, кто не был рождён, но будет жить, когда этот мир —
как пересохший бутон —
Свернётся в пыль, в ничто, в золу,
А я всё так же буду играть в свою игру!

Я — лучший! Я — первый! Я — свет в пустоте!
Я — тот, кто дарит вам ужас на каждой черте!
Вы — искры, что гаснут, вы — тени в ночи,
А я — дирижёр, и вы — мои скрипачи!
Смотрите, как я танцую на ваших костях,
Как я пью ваши слёзы, как я сею прах!
Я — Элион! Запомните! Я — король!
И ваша планета — всего лишь пароль
К двери, которую я отопру,
Когда наиграюсь и уйду к утру!
Но утро не скоро — утро не для вас.
А сейчас — финал! Мой звёздный час!»

Он ударил по клавишам с такой силой, что рояль подпрыгнул в воздухе. Площадь озарилась ослепительной вспышкой, и горожане, которые до этого двигались, как куклы, вдруг упали на колени и застыли с воздетыми к небу руками. Из их ртов хлынул лиловый свет, соединяясь в один луч, который ударил в небо и рассыпался фейерверком. Созвездия закружились в бешеном хороводе, хрустальная крепость загудела, и весь город накрыла волна звука — такого низкого, что дрожала земля, и такого высокого, что звенели стёкла.

Элион вскочил с табурета, раскинул руки и замер, принимая овации. Которых не было.

Тим сидел, опустив голову. Лео закрыл лицо ладонями. Зои смотрела на Элиона, и внутри у неё всё дрожало, но не от страха. От чего-то другого. От голоса, который вдруг зазвучал в голове — не его, не её собственный. Голос Миры. Слабый, далёкий, но ясный:

«Слушай тишину между нотами».

Зои моргнула. Тишина между нотами. Она перестала смотреть на Элиона и сосредоточилась на музыке. Точнее, на том, что было между звуками. В паузах, в крошечных промежутках, когда клавиши замолкали, а голос умолкал, она услышала это. Не тишину — пустоту. Отчаянную, звенящую, голодную пустоту, которую Элион заливал музыкой и словами, но не мог заполнить. Он пел о своём величии, но между строк кричал: «Я пуст! Я пуст! Я пуст!»

И тогда она поняла.

— Мы уйдём, — сказала она вслух. Спокойно. Тихо.

Элион замер. Его руки, всё ещё раскинутые для поклона, дрогнули.

— Что? — Его голос потерял музыкальность и стал резким.

Зои встала с кресла. Невидимые путы, которые держали её, ослабли. Она повернулась к Тиму и Лео.

— Вставайте. Мы уходим.

— Но... — начал Лео.

— Мы перестанем смотреть. — Зои смотрела на Элиона, и в её глазах не было ненависти. Только жалость. — Ему нужно, чтобы мы смотрели. Без зрителей он — ничто. Ты сам сказал: ты — идея. Но идея, на которую никто не смотрит, исчезает. Мы уходим.

Элион выпрямился. Его цилиндр съехал набок и растаял в воздухе. Фрак потускнел, серебряные пуговицы потемнели.

— Вы не можете уйти, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то новое. Не угроза. Растерянность. — Вы — мои зрители. Мои!

— Мы были твоими зрителями, — сказала Зои. — Мы боялись, мы боролись, мы ненавидели. Но ты сам дал нам ключ. Ты показал, что ты — пустота. А пустоту незачем бояться. Пустоту можно только пожалеть.

Она взяла Тима за руку, потом Лео. Они поднялись. Втроём они повернулись спиной к роялю, к коленопреклонённым горожанам, к фейерверкам и хрустальной крепости. И пошли прочь с площади.

Элион стоял, опустив руки. Рояль за его спиной взял фальшивую ноту и умолк. Созвездия погасли. Лиловый свет в глазах горожан начал меркнуть, и они, шатаясь, стали подниматься с колен, озираясь, не понимая, где они и что с ними.

— Вы не можете... — прошептал Элион, но его голос уже не разносился над площадью. Он был слабым, как дуновение сквозняка. — Я — Элион. Я — лучшее, что случалось с этим миром.

Зои остановилась на краю площади. Не оборачиваясь, она сказала:

— Нет. Лучшее, что случалось с этим миром, — это Мира. А ты — просто тот, кто её убил. И теперь ты останешься один. Без зрителей. Без аплодисментов. Со своей пустотой. Наслаждайся.

Она сделала шаг. Ещё один. И они исчезли в лиловой дымке, оставив Элиона одного на пустой площади, перед умолкшим роялем, под чужими созвездиями, которые начали гаснуть одно за другим.

Он стоял долго. Очень долго. Потом поднял руку и посмотрел на свои длинные пальцы. Они дрожали.

— Заноза, — прошептал он и коснулся груди. — Она всё ещё здесь. И теперь... теперь мне не для кого играть.

Рояль за его спиной медленно опустился на землю и рассыпался серебряной пылью. Тишина накрыла площадь. И в этой тишине — впервые за тысячелетия — Элион почувствовал то, чего не чувствовал никогда.

Одиночество. Настоящее. Человеческое.