Элион

14 июля 1985 года. Воскресенье. 8:43 утра. Тимбер-Холлоу. Хрустальная крепость. Тронный зал.

Иллюзия рассеялась не сразу. Площадь с серебряными плитами, чужое небо с незнакомыми созвездиями, фигуры в тенях — всё это мерцало, дрожало, накладываясь на реальность, как двойная экспозиция. Тим видел сквозь мираж каменные стены пещеры, слышал плеск воды в воронке, чувствовал запах серы и сырости. Но поверх этого, как грязная плёнка, висела крепость Элиона — чёрные шпили, серебряные стены, лицо Миры, врезанное в камень.

А потом всё рухнуло.

Не взрыв — распад. Иллюзорная крепость пошла трещинами, осыпалась осколками, которые таяли в воздухе, не долетая до земли. Тим зажмурился, а когда открыл глаза, они снова были в пещере. Мокрый камень под ногами, своды над головой, чёрная вода в воронке. И посреди всего этого — Элион. Он стоял на месте бывшего ядра, раскинув руки, и его тело светилось. Не лиловым, не чёрным — белым. Ослепительно-белым, как магний, подожжённый в темноте.

— Что он делает?! — крикнул Тим, пятясь.

— Не знаю! — Лео схватил его за куртку и потащил к выходу из пещеры. — Но нам надо убираться отсюда!

Они побежали по штреку, спотыкаясь о камни, о корни лилового мха, который теперь умирал — съёживался, чернел, осыпался пеплом. Сзади нарастал звук — высокий, пронзительный, как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только громче, гораздо громче. Стены дрожали, с потолка сыпалась каменная крошка, и воздух становился горячим, спёртым, как перед грозой.

Вентиляционный ствол они нашли чудом — верёвка всё ещё свисала сверху, мокрая, но целая. Тим подсадил Лео, тот вцепился в узлы и полез, обдирая ладони. За ним — Тим. Они карабкались, задыхаясь, слыша, как где-то внизу, в глубине шахты, нарастает гул — уже не низкий, подземный, а высокий, режущий, и от него ныли зубы и дрожали кости.

Когда они выбрались на поверхность, Тим рухнул на траву, хватая ртом воздух. Лео упал рядом, перевернулся на спину и замер.

— Смотри, — прошептал он, указывая в небо.

Над городом поднимался столб света. Из того места, где была штольня, где они заложили динамит, где только что стоял Элион, в небо бил луч — не лиловый, не чёрный, а белый, с прожилками всех цветов сразу. Он пронзил облака, рассёк треснутое небо, и там, в вышине, начал расползаться, как чернила в воде.

А потом луч исчез. И наступила тишина.

14 июля 1985 года. Воскресенье. 8:55 утра. Тимбер-Холлоу. Лесопилка МакГрегоров.

Зои стояла на краю леса и смотрела, как гаснет свет. Она видела всё: и столб, ударивший в небо, и то, как он рассеялся, оставив после себя только белую точку в зените. Потом точка вспыхнула — и Элион появился в воздухе над городом. Он висел высоко, выше колокольни, выше водонапорной башни, выше хрустальной крепости, которая всё ещё торчала на холме, но теперь потускнела, стала серой и мёртвой. Его тело было прозрачным, как стекло, и внутри него вращались галактики — не те, что на небе, а другие, чужие, с неправильными спиралями и чёрными солнцами.

— Слушайте! — произнёс он, и голос его разнёсся над всем городом. Не в головах — вслух. Так, что слышали все, кто ещё оставался в Тимбер-Холлоу: люди в подвалах, на чердаках, в запертых квартирах. Все, кто прятался и боялся. — Слушайте и смотрите. Я был тенью, но тени больше нет. Я был голодом, но голод утолён. Я был заперт, но замок сломан. Теперь я — везде.

Зои видела, как его фигура начала меняться. Она росла, ширилась, теряла очертания, пока не превратилась в облако — огромное, клубящееся, переливающееся лиловым и белым. Облако растянулось над городом, закрыло небо, и из него начали выпадать частицы — мелкие, светящиеся, как снег. Они опускались медленно, кружась, и там, где они касались земли, трава чернела, камень трескался, а воздух наполнялся запахом озона.

— Отныне я — воздух, которым вы дышите. Вода, которую вы пьёте. Земля, по которой вы ходите. Я — страх в ваших сердцах и мысли в ваших головах. Я — всё.

Частицы оседали на крыши домов, на деревья, на дороги. Они были повсюду. Зои вытянула руку, и одна из них опустилась на ладонь — холодная, как снежинка, но не тающая. Она светилась изнутри, и в этом свете Зои увидела что-то — крошечное лицо, искажённое гримасой ужаса. Лицо миссис Гарднер. Частица дрогнула и растаяла.

Голос Элиона гремел над городом — торжествующий, почти ликующий:

— Я — Элион. Я был древним, когда ваши предки ещё ползали в грязи. Я видел, как рождались и умирали миры. Теперь я родился заново. И этот город — моя колыбель. А вы — мои дети. Бойтесь. Любите. Плачьте. Смейтесь. Всё это — пища. Всё это — я.

И он рассыпался. Не исчез — именно рассыпался, как фейерверк, разлетелся миллиардом светящихся искр, которые подхватил ветер и понёс над землёй. Частицы оседали везде: на лесу, на полях, на дорогах, ведущих из города. Лиловая дымка, которая раньше клубилась только в низинах, теперь висела повсюду — тонкая, почти невидимая, но от неё чесались глаза и першило в горле.

Зои смотрела на всё это, и внутри у неё что-то оборвалось. Не надежда — та оборвалась раньше, когда рассыпалась Мира. Оборвалось что-то другое, более глубокое: вера в то, что мир можно исправить. Что добро побеждает. Что если бороться, то обязательно победишь. Всё это теперь казалось детской сказкой, которую рассказали перед сном, а утром забыли.

Она опустилась на колени прямо в мокрую траву и закричала. Громко, отчаянно, в пустое небо, в котором больше не было ни трещин, ни полос, ни спиралей — только серая мгла и оседающие лиловые снежинки. Она кричала, пока не сорвала голос, а потом упала лицом в траву и заплакала — не так, как плакала раньше, тихо и сдержанно, а навзрыд, всем телом, как плачут дети, потерявшие всё.

Где-то далеко, на другом конце города, Тим и Лео брели по пустой Мейпл-стрит. Они видели распыление Элиона. Слышали его голос. И теперь шли молча, не глядя друг на друга, и каждый думал об одном: «Мы сделали это. Мы его освободили. Теперь он везде».

14 июля 1985 года. Воскресенье. 9:20 утра. Штольня № 7. Дальний склад.

Они добрались до складов, когда лиловая дымка уже осела на землю тонким слоем, от которого исходило слабое свечение. В убежище было холодно и тихо. Зои пришла через двадцать минут после них — опухшая, с красными глазами, но спокойная. Она вошла, села на свой ящик и долго молчала. Тим протянул ей флягу с водой, она взяла, но пить не стала — просто держала в руках.

— Мы проиграли, — сказал наконец Лео. Он сидел у холодной бочки, вертя в пальцах обломок датчика. — Взорвали ядро, а оно оказалось не ядром. Мы сделали то, чего он хотел с самого начала.

— Мы не знали, — ответила Зои. Голос её был хриплым, почти шёпотом. — Мы думали, что это тюрьма.

— А это был ключ. — Тим встал и подошёл к верстаку. На нём лежал камень — тот самый, который они достали из трещины в ложном ядре. Он всё ещё светился, но теперь его свет был неровным, прерывистым, как сердце, которое бьётся через раз. — Он оставил нам это. Зачем?

— Чтобы мы помнили. — Зои взяла камень в руку. — Чтобы мы знали: он здесь. Везде.

— И что теперь?

— Не знаю. — Она положила камень на верстак и прижала к груди бант Миры. — Но я не сдамся. Мы не сдадимся.

В этот момент снаружи раздался звук — не гул, не треск, а что-то новое. Мелодия. Далекая, едва слышная, она доносилась со стороны города. Как будто кто-то играл на пианино, и ветер нёс звук через пустые улицы.

Все трое переглянулись и вышли наружу.

Над центральной площадью, там, где ещё вчера горела церковь, теперь висел в воздухе рояль. Чёрный, блестящий, он парил в двадцати футах над землёй, и за ним, на невидимом стуле, сидел Элион. Не огромный, не призрачный — в прежнем облике, серебристый и тонкий, но одетый по-новому: в длинный чёрный фрак и цилиндр, как у дирижёра из старых фильмов. Его длинные пальцы порхали по клавишам, извлекая мелодию — странную, тревожную, но завораживающую.

Вокруг рояля, на площади, собрались люди. Те, кто ещё оставался в городе. Они стояли неподвижно, задрав головы, и их лица были пустыми, как у манекенов. А потом они начали танцевать. Не по своей воле — их тела двигались рывками, неестественно, как у сломанных кукол. Руки взлетали, ноги подкашивались, спины изгибались в такт мелодии. И никто из них не кричал. Не плакал. Не сопротивлялся.

— Господи боже, — прошептал Тим.

Зои смотрела на этот танец и чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Не та, что была раньше, — холодная, мстительная. Новая. Горячая, живая, требующая действия.

— Мы его остановим, — сказала она. — Не знаю как. Не знаю когда. Но он поплатится за всё. За Миру. За город. За этот чёртов танец.

Элион, не прекращая играть, повернул голову в их сторону. Его пустые впадины уставились прямо на них, и в головах у всех троих раздался смех — тихий, переливчатый, детский. Он знал, что они смотрят. И ему это нравилось.