Элион

13 июля 1985 года. Суббота. 6:25 утра. Тимбер-Холлоу. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех.

Они успели уйти недалеко. Всего пара сотен шагов по разбитой дороге, ведущей от лесопилки к шахтам, когда воздух позади них содрогнулся. Не звук — толчок, как будто что-то огромное ударило в землю где-то глубоко под лесопилкой. А следом — крик.

Он был высоким, многослойным, и в нём смешались голоса, которые они знали, и голоса, которых никогда не слышали. Голос Миры — но не один, а будто разорванный на десяток осколков. И голоса других: детские, старческие, мужские, женские, полные ужаса и мольбы. И сквозь всё это — смех. Знакомый, стеклянный, переливчатый.

— Это она! — Тим развернулся и побежал обратно прежде, чем кто-либо успел сказать слово.

Зои и Лео бросились за ним. Ветки хлестали по лицам, ноги скользили в мокрой траве, но они неслись, не чуя боли, потому что крик продолжался, и он становился громче, страшнее, inhuman.

Когда они ворвались в цех, они увидели это.

Элион стоял в центре, над телом Миры. Но это было больше не тело — это была кукла, с которой он играл. Его длинные пальцы обхватывали её голову, и из них струился лиловый свет, проникая под кожу, в кости, в каждую клетку. А Мира менялась.

Кости ломались. Не с хрустом — с тихим, влажным треском, как будто рвали мокрую ткань. Плечи выгнулись назад под невозможным углом, рёбра проступили сквозь кожу, и кожа стала полупрозрачной, как пергамент, подсвеченный изнутри лиловым. Позвоночник изогнулся дугой, и каждый позвонок был виден — светящийся, пульсирующий. Руки и ноги удлинились, пальцы скрутились в спирали, а на месте суставов проступили новые, лишние, чуждые человеческому телу.

Но хуже всего было лицо. Оно поплыло. Черты размылись, как на картине, брошенной под дождь, и из этой каши начали проступать новые лица — три, четыре, пять, накладываясь одно на другое. И каждое улыбалось. Три улыбки, четыре, пять — расползающиеся в стороны, как трещины на стекле. Глаза то открывались, то закрывались, и в них не было ничего, кроме лилового огня.

Она кричала. Но крик шёл не изо рта — рты тоже множились, и каждый шевелился сам по себе. Крик исходил отовсюду сразу, и в нём Зои узнала свой собственный голос: «Не трогай!», и голос Тима: «Мы не бросим тебя!», и голос Лео: «Я не знаю, как это исправить», и ещё чей-то, незнакомый, старушечий: «Не ходи туда, деточка», и детский: «Мама, мне страшно», и мужской бас: «Оно дышит здесь». Все голоса, которые Элион когда-либо слышал, выходили из этого искажённого тела, как из сломанного радиоприёмника.

Тим бросился к ней.

— Мира! Мира, я здесь!

Он попытался обхватить её, оттащить от Элиона, но его руки прошли сквозь. Плоть Миры стала дымом, светом, ничем, и пальцы Тима сомкнулись на пустоте. Он попробовал снова, с криком, с плачем, хватал воздух, разрывая лиловую дымку, но не мог коснуться её. А она всё кричала, и лица множились, и кости ломались снова и снова, как будто кто-то пересобирал её тело в неправильном порядке.

Лео стоял, прижав ладонь ко рту, и по его щекам текли слёзы. Зои схватила камень из кармана, швырнула в Элиона, но тот даже не шелохнулся. Камень пролетел сквозь него и ударился в стену.

— Отпусти её! — закричала Зои. — Ты обещал!

Элион поднял голову. Его впадины на месте глазниц горели теперь белым, не лиловым, и в этом белом свете была пустота — не та, что раньше, а окончательная. Насытившаяся.

— Я не держу её, — произнёс он, и голос звучал спокойно, почти печально. — Она сама. Это её последний дар. Она отдала мне память, но тело ещё помнит. Тело прощается. Это трансформация. Без неё я не смогу уйти.

— Ты убиваешь её!

— Она уже была мертва с той минуты, как согласилась. Я только даю ей закончить.

Мира вскрикнула в последний раз — так громко, что стёкла, оставшиеся в окнах лесопилки, треснули и осыпались дождём осколков. А потом её тело начало рассыпаться. Не опадать, не оседать — именно рассыпаться, как сгоревшая бумага. От кончиков пальцев, от волос, от краёв одежды отделялись светящиеся частицы, и они поднимались в воздух, образуя медленный, беззвучный вихрь. Кожа истончилась, стала прозрачнее, и сквозь неё просвечивали уже не кости — просто свет. Через несколько секунд от Миры остался только силуэт из золотисто-серебряного сияния, а потом рассыпался и он.

Светящийся пепел мягко опустился на бетонный пол, на старые шпалы, на плечи Тима, который стоял на коленях, протянув руки туда, где только что была она. Всё стихло. Элион исчез — просто перестал быть, как будто его никогда не существовало. В цехе остались только четверо живых: трое друзей и человек-дерево, безмолвно наблюдающий со своей стены.

Тим не двигался. Он стоял на коленях, ладони прижаты к бетону, и смотрел на то место, где рассыпалась Мира. Зои опустилась рядом, обняла его за плечи, но он не ответил. Лео подошёл ближе и молча указал на пол. Там, среди оседающей светящейся пыли, лежало единственное, что осталось от Миры: светящаяся нить. Она была тонкая, как шёлк, и свита в маленький аккуратный бант. Серебряная, с лёгким голубым отливом, она пульсировала ровным, спокойным светом — как сердце, которое больше не боится.

Зои протянула руку и осторожно взяла бант. Он был тёплым, почти горячим, и вибрировал в ладони, как живое существо. Она прижала его к груди, туда, где под толстовкой всё ещё висел браслет Марка, и закрыла глаза.

— Мы убьём его, — сказала она. Не закричала, не взвизгнула. Произнесла тихо, как будто сообщала факт, не подлежащий сомнению. — Мы найдём способ. Мы спустимся в шахты. Мы найдём его истинное ядро и уничтожим его. Клянусь.

Тим поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но глаза — впервые за долгое время — горели не страхом и не болью. В них была ярость. Чистая, холодная, как сталь.

— Клянусь, — повторил он, и голос его был глухим, но твёрдым. — Я не успокоюсь, пока эта тварь не сдохнет.

Лео ничего не сказал. Он просто подошёл, взял Зои за руку, сжимающую бант, и сжал её пальцы своими. Его зелёный шрам на запястье вспыхнул ярче, но теперь этот свет не пугал. Он был похож на клятву.

Они стояли в тишине разорённого цеха, втроём, над горсткой угасающей пыли. А снаружи, над городом, небо снова начинало трескаться, и лиловый туман поднимался от земли, как дыхание пробуждающегося зверя. Но теперь у них была цель. И был бант — маленький, светящийся, последний привет от девочки, которая рисовала деревья с лампочками вместо листьев.