Элион

11 июля 1985 года. Четверг. 12:05 ночи. Глубина под Тимбер-Холлоу. Пещера истинного ядра.

Первым, что заметил Тим, была тишина. Не та, что в бункере, — вакуумная, давящая на барабанные перепонки, — а другая. Живая. Она не глушила звуки, а впитывала их. Капля, сорвавшаяся со сталактита, упала на камень и исчезла без эха. Шаги глохли, словно под ногами был не камень, а войлок. Даже дыхание звучало приглушённо, будто пещера заворачивала каждый звук в вату и прятала куда-то глубоко.

Призрачный мальчик всё ещё стоял внутри яйца, сотканный из лилового света. Он смотрел на них с выражением, которое трудно было назвать детским: слишком спокойное, слишком понимающее. Так смотрят не семилетние дети, а те, кто перестал быть ребёнком очень давно, но так и не стал взрослым.

— Ты сказал, что ты — ядро, — произнёс Лео, и его голос прозвучал глухо, как сквозь подушку. — Что ты держишь его. Но если ты здесь, почему он вообще смог проснуться? Почему мы нашли его в лесу?

Мальчик моргнул, и свет внутри яйца дрогнул.

— Я держу его суть, — ответил он. — Его память. Его имя. Но тело... тело он создал себе сам. Из страха. Из того страха, что просочился сквозь щели. Когда вы пришли в лес, когда вы коснулись его яйца, вы дали ему достаточно, чтобы отрастить плоть. Та, первая оболочка, — ложная. Он — мастер иллюзий. Он построил себе кокон из ваших страхов, а вы подумали, что это он и есть.

— Значит, то, что мы видели на лесопилке, — это не он? — спросила Зои.

— Это он. Но не весь. Только тень. Только голод. Настоящий он спит здесь. И пока я здесь, он будет спать.

Тим обошёл яйцо кругом, рассматривая его поверхность. Она была гладкой, но не идеальной: в одном месте, с обратной стороны, тускло мерцала трещина. Не раскол — именно трещина, тонкая, как волос, из которой сочился зеленоватый свет.

— А это что? — Тим указал пальцем.

Мальчик повернул голову, и в его светящихся глазах мелькнула тень.

— Это он сделал, когда вы пришли. Когда вы коснулись его там, наверху. Часть его отделилась и проросла наружу. Это ложное ядро. Он сотворил его, чтобы вы поверили, что оно — настоящее. Чтобы вы попытались его уничтожить.

— И что будет, если мы его уничтожим? — спросил Лео, доставая датчик. Прибор в его руке ожил, стрелка дёрнулась.

— Тогда он проснётся. Ложное ядро — это замок. Сломаете замок — дверь откроется.

Лео и Зои переглянулись. Тим замер с фонарём в руке. Все трое одновременно подумали об одном: они ведь собирались взорвать ядро. Таков был их план — найти и уничтожить. Если бы не спустились сюда, если бы не нашли мальчика, они бы сделали именно это. И тогда Элион проснулся бы по-настоящему.

— Он нас подталкивал к этому, — медленно проговорила Зои. — С самого начала. Он хотел, чтобы мы нашли ложное ядро и взорвали его.

— Да, — подтвердил мальчик. — Он играет. Он всегда играет. Его игра — заставить вас сделать то, что нужно ему. А вы думаете, что это ваш выбор.

— Но ты сказал, что с ним можно договориться. Как?

Мальчик опустил голову, и его свет стал тусклее.

— Я не знаю. Я знаю только, что страх — это его пища, но не его суть. Его суть — пустота. Он пуст внутри. Он ищет то, что заполнит его. Но страх не заполняет — он только разжигает голод. Если кто-то даст ему что-то другое... что-то, что сильнее страха... может быть, он насытится по-настоящему.

— Что сильнее страха? — спросил Тим.

— Вы сами знаете. Просто боитесь это назвать.

В пещере повисла тишина. Зои смотрела на трещину в яйце, из которой сочился зеленоватый свет. Лео навёл на неё датчик, и стрелка зашкалила.

— Там что-то есть, — сказал он. — В трещине. Какой-то предмет.

Он подошёл ближе, опустился на корточки и осторожно заглянул в щель. Свет внутри пульсировал, и в его глубине лежал камень. Небольшой, размером с кулак, но не чёрный, как те семена, что они находили на местах исчезновений. Этот был зеленоватым, полупрозрачным, и внутри него что-то двигалось — медленно, как жидкость.

— Это часть ложного ядра, — сказал мальчик. — Он отломил её, когда вы коснулись его. Она здесь, потому что он хочет, чтобы вы её нашли. Он хочет, чтобы вы взяли её с собой.

— Зачем?

— Потому что это наживка. Если вы уничтожите её, он проснётся. Если оставите здесь — она будет звать вас. Вы не сможете забыть. Он мастер иллюзий. Он вложил в этот камень голос. Слышите?

Лео прислушался. И действительно — из камня доносился едва уловимый шёпот. Не слова — скорее, чувство. Зов. Такой же, как тот, что тянул их к воронке в первую ночь, только тише, интимнее.

— Не трогай, — предупредила Зои.

— Я и не собираюсь. — Лео отодвинулся. — Но мы должны что-то с ним сделать. Оставить здесь — он будет нас тянуть. Унести с собой — он будет нас вести. В любом случае мы в его игре.

Тим подошёл и встал над трещиной, уперев руки в бока.

— А что, если мы просто запечатаем эту щель? Замажем чем-нибудь?

— Не поможет, — отозвался мальчик. — Трещина — это не дыра в камне. Это дыра в нём. В Элионе. Она будет расти, пока вы помните о ней. Единственный способ закрыть её — забыть. Но вы не забудете.

Зои присела на корточки рядом с Лео и долго смотрела на светящийся камень. Её голубая метка, которая погасла после сделки Миры, всё ещё была видна — бледный шрам на запястье. Она по привычке потёрла её пальцем.

— Мы возьмём его, — сказала она наконец. — Но не будем уничтожать. Спрячем в бункере. В том месте, где он не слышит. И будем думать дальше.

— Это риск, — возразил Лео.

— У нас нет другого выхода. Оставить его здесь — значит дать ему влиять на нас. Унести — значит контролировать.

Тим ничего не сказал, только достал из рюкзака кусок плотной ткани, в которую заворачивал инструменты, и протянул Зои. Она осторожно, двумя пальцами, вытащила камень из трещины. Тот был тёплым и слегка вибрировал, как мобильник на беззвучном режиме. Зои завернула его в ткань и убрала в карман толстовки. Шёпот стал тише, но не исчез совсем.

Мальчик в яйце наблюдал за ними, не двигаясь. Его лицо было неподвижно, но в светящихся глазах что-то дрогнуло — не печаль, скорее, облегчение.

— Вы хорошие, — сказал он тихо. — Вы не бросили меня. Спасибо.

— Мы вернёмся, — пообещала Зои. — Мы найдём способ.

— Я знаю. Я буду ждать.

11 июля 1985 года. Четверг. 12:35 ночи. Тимбер-Холлоу. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех.

Мира сидела на груде досок напротив трона Элиона. Лиловые нити вокруг них пульсировали в медленном ритме — не шестьдесят два удара в минуту, как раньше, а реже, глубже. Сделка изменила его. Он стал спокойнее. Или, может быть, просто сытее.

Они молчали уже несколько минут. Элион смотрел на неё своими пустыми впадинами, и Мира чувствовала, как его внимание ощупывает её, словно пальцы — не физические, а те, что проникают прямо в голову и перебирают мысли, как страницы книги. Она не сопротивлялась. После того как он выпил её страх, в ней образовалась пустота, и эта пустота странным образом давала ей свободу. Она больше не боялась того, что он увидит. Потому что самого страшного он уже коснулся. И оно ушло.

— Ты не боишься, — произнёс он наконец. Голос прозвучал без вопросительной интонации — утверждение.

Мира чуть наклонила голову.

— Ты уже это говорил.

— И ты уже отвечала. Но я хочу понять. Ты отдала мне свой страх. Тот, самый яркий. Ты забыла улыбку матери. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё смотришь мне в лицо и не отводишь взгляда. Другие, кого я касался, либо убегали, либо ломались. Ты — нет. Почему?

Мира помолчала, разглядывая свои руки. Шрамы под рукавами больше не жглись. Может быть, потому что страх, который их питал, исчез. А может быть, потому что теперь у неё появился другой страх — за друзей, — и он был сильнее.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Я боюсь за Зои, за Тима, за Лео. Я боюсь, что ты их обманешь. Что ты обманул меня. Что всё это — часть какой-то большой игры, в которой мы просто фигурки. Я боюсь, что умру, и никто не вспомнит моего лица. Я боюсь, что выживу, но потеряю всё, что люблю. — Она подняла глаза и встретила его пустой взгляд. — Я боюсь. Но ты не страшнее моих снов.

Элион замер. Нити вокруг него перестали двигаться. Наступила полная, абсолютная тишина — такая, какой не бывало в этом цехе с тех пор, как он здесь поселился.

— Твои сны, — повторил он. — Ты говорила о них раньше. Что тебе снится?

— Разное. — Мира пожала плечами. — Иногда — отец. Он ушёл, когда мне было восемь. Мне снится, что он стоит в дверях и смотрит на меня, но не заходит. Иногда — зеркала. Много зеркал, и в каждом — моё лицо, но искажённое. Как будто я смотрю на себя чьими-то чужими глазами. Иногда — темнота. Просто темнота, но она живая. Она говорит голосом, которого нет. Я просыпаюсь и не могу вспомнить слов, только холод.

— Это страшные сны, — сказал Элион.

— Да. Но я к ним привыкла. Они стали частью меня. Как шрамы. Ты — другой. Ты — новый. Ты ещё не стал привычкой.

— И поэтому я не страшнее?

— Поэтому. Ты можешь меня убить. Можешь превратить в дерево, как Хэкетта. Можешь высосать из меня всё, что я помню и люблю. Но ты не можешь стать моим сном. Мои сны — это я сама. А ты — чужой.

Элион медленно поднялся с трона. Его высокая фигура нависла над Мирой, но она не шелохнулась. Он протянул руку и коснулся её щеки — не всей ладонью, только кончиками пальцев. Они были холодными, но не ледяными. Скорее, как вода в летнем озере.

— Ты интересная, Мира Сандерс, — произнёс он. — Ты первая, кто говорит со мной так. Как с равным.

— А ты, — она чуть улыбнулась, — ты первый, кто называет меня по фамилии. Как в школе.

Элион отдёрнул пальцы, и Мире показалось, что он смутился. Если это слово вообще применимо к существу без лица.

— Я вижу твоих друзей, — сказал он после паузы. — Они нашли камень. Часть моего ложного ядра. Я оставил его там, чтобы они взяли.

— Зачем?

— Чтобы они думали, что у них есть выбор. Взять или не взять. Уничтожить или сохранить. На самом деле выбора нет. Камень будет звать их. Он приведёт их обратно ко мне. И тогда игра продолжится.

Мира встала. Она была ниже его на две головы, но стояла прямо, расправив плечи.

— Ты хочешь, чтобы они взорвали его.

— Да. Тогда я проснусь. По-настоящему.

— А что будет с Джейкобом? С мальчиком в ядре?

Элион замер. Вопрос застал его врасплох. Он склонил голову набок, и нити вокруг него дрогнули.

— Ты знаешь о мальчике?

— Знаю. Зои мне рассказала. Он держит тебя. Пока он там, ты не можешь выйти полностью.

— Да. — Голос Элиона стал тише, почти шёпотом. — Он — мой первый крик. Моя первая связь с этим миром. Я не могу разорвать её сам. Только если кто-то сделает это за меня.

— Поэтому ты нас позвал. Поэтому ты играешь. Ты хочешь, чтобы мы освободили тебя, не зная, что делаем.

— Да.

Мира смотрела на него и видела не монстра. Она видела существо, запертое в собственной природе. Голодное, одинокое, не умеющее иначе. Это не оправдывало его. Но объясняло.

— Я не дам им взорвать ядро, — сказала она. — Ложное или истинное. Мы найдём другой способ.

— Какой? Я слушаю. — В его голосе прозвучала ирония, но не злая. Скорее, усталая.

— Мы накормим тебя. Тем, что сильнее страха.

Элион отступил на шаг. Впервые за всё время Мира увидела, как его фигура дрогнула — не от слабости, а от неожиданности. Он не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё, а потом медленно растаял в тенях, оставив после себя только дрожащие нити.

11 июля 1985 года. Четверг. 1:00 ночи. Колодец за школой. Подъём.

Подниматься было тяжелее, чем спускаться. Верёвка намокла, стала скользкой, а холод из глубины колодца, казалось, преследовал их до самого верха. Когда Тим наконец вылез на траву, он рухнул на спину и уставился в полосатое небо. Полосы стали уже — не широкие ленты, а тонкие штрихи, словно кто-то расчертил небеса карандашом и теперь медленно стирал ластиком.

Зои и Лео выбрались следом. Молча, обессиленные, они сели на край колодца. Камень, завёрнутый в ткань, лежал у Зои в кармане и едва заметно пульсировал в такт её сердцу.

— Мы не можем его взорвать, — сказала Зои. — Это ловушка.

— Знаю. — Лео потёр лицо ладонями. — Но и оставлять его нельзя. Если Элион узнает, что мы не попались, он придумает что-то другое.

— Тогда что?

Ответа не было. Тим сел, отряхнул с волос грязь и вдруг замер.

— Тихо.

Из темноты, от школы, к ним кто-то шёл. Лёгкие шаги, почти бесшумные. Через несколько секунд из-за угла вышла Мира. Она была бледна, но глаза её горели — не лиловым светом, а тем, что бывает у человека, который только что принял решение.

— Вы нашли камень, — сказала она, не спрашивая.

— Да. — Зои показала свёрток. — Ложное ядро. Часть его.

— Я знаю. Он сказал мне. — Мира присела рядом. — Он хочет, чтобы вы его взорвали. Это его план. Он проснётся, если вы это сделаете.

— Мы поняли, — кивнул Лео. — Поэтому не будем.

— Но он не остановится. Он будет ждать. Он будет создавать новые ловушки, пока кто-нибудь не попадётся.

— И что ты предлагаешь?

Мира оглядела их — каждого по очереди, задерживая взгляд чуть дольше, чем обычно. Потом сказала:

— Мы сделаем вид, что попались. Подыграем. Но когда настанет момент — мы не взорвём ядро. Мы запечатаем его.

— Как? У нас нет заклинания, нет ритуала.

— Есть. — Мира достала из кармана блокнот и показала страницу, которую писала на лесопилке после ухода Элиона. Там был рисунок: четыре спирали — голубая, оранжевая, зелёная, серебряная — сходящиеся к центру, где лежал камень. И подпись: «Не страхом. Собой».

— Мы — его якоря. Даже если метки погасли, связь осталась. Он привязан к нам. Если мы вчетвером коснёмся ложного ядра одновременно и отдадим ему не страх, а что-то другое...

— Что? — спросил Тим.

— Память. О том, что мы любим. Не страх потерять, а саму любовь. Это то, что сильнее страха. Мальчик в колодце сказал вам, верно?

Зои посмотрела на камень в своём кармане, потом на Миру.

— Ты думаешь, это сработает?

— Не знаю. Но это единственное, что он не сможет использовать. Страх — его еда. А любовь... Он не умеет её есть. Если мы накормим его любовью, он может подавиться.

Тим усмехнулся — впервые за долгое время.

— Подавить монстра любовью. Звучит как идиотская рождественская сказка.

— Мы в идиотской рождественской сказке и живём, — ответила Мира. — С тех пор как нашли яйцо.

Они сидели у колодца, вчетвером, и камень пульсировал в кармане у Зои, а полосатое небо медленно очищалось, и на востоке, над лесом, занимался серый рассвет. Где-то на лесопилке Элион стоял у своего трона и смотрел в пустоту, думая о девочке, которая сказала ему, что он не страшнее её снов. И о том, что впервые за тысячелетия он не знал, что будет дальше.