Швы и шрамы

Квартира встретила Соню тишиной — той самой, которая всегда предвещает грозу. Она замерла в прихожей, стягивая промокшие кеды. Октябрьский дождь барабанил по стеклу, размазывая свет уличных фонарей в мутные жёлтые кляксы. На вешалке ровно, плечом к плечу, висели её пальто и кожаная куртка Вики. Чёрная и бежевая. Когда-то это сочетание казалось ей символом гармонии. Теперь — лишь ещё одним напоминанием о том, насколько они разные.

— Явилась, — раздалось из гостиной.

Голос Вики был спокойным. Слишком спокойным. Таким тоном дикторы зачитывают новости о катастрофах — вроде и слова обычные, но ты уже знаешь: что-то рухнуло.

Соня прошла в комнату. Вика сидела на диване, поджав под себя ногу, и смотрела в экран ноутбука. Синий свет отражался в её карих глазах, делая лицо холодным и чужим. Графический планшет лежал рядом, стилус замер на полпути — работа, которую прервали. Или повод отвлечься.

— Я спрашиваю, где ты была.

— Встречалась с Лерой, — Соня старалась говорить мягко, но усталость подтачивала интонацию. — Я же говорила утром. Мы кофе попили, потом гуляли. Ты не отвечала на сообщения, я решила, что ты занята.

Вика захлопнула ноутбук. Звук вышел резким, как пощёчина.

— Занята. Я была занята работой, да. Зарабатывала деньги, пока ты кофе распивала. Знаешь, Сонь, это вообще-то оплачивает и твой кофе, и твои прогулки, и вот это платье, — она кивнула на подол, — в котором ты сейчас стоишь.

Соня опустила взгляд на своё синее платье в мелкий цветочек. Она купила его на распродаже за полторы тысячи, но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, как именно Вика смотрела на неё — сверху вниз, оценивающе. Так смотрят на вещь, которая надоела, но выбросить жалко.

— Вик, я ищу работу, ты же знаешь. Была на двух собеседованиях на этой неделе, просто пока...

— Просто пока ты сидишь на моей шее, — перебила Вика, поднимаясь с дивана. Она была выше на полголовы, и сейчас эта разница ощущалась почти физически. — Полтора года, Соня. Полтора года я тащу нас обеих на себе. И знаешь, я устала.

Соня почувствовала, как внутри разливается знакомая ледяная пустота. Тот самый момент, когда надо что-то сказать — правильное, спасительное, а слова застревают где-то между сердцем и горлом.

— Я понимаю, что тебе тяжело. Я правда пытаюсь. Может, чаю сделаю? И мы поговорим нормально...

— Не надо чаю! — голос Вики взлетел до крика, и Соня невольно отшатнулась. — Ты всегда так! «Чаю», «поговорим», «я пытаюсь». А воз и ныне там! Ты хоть понимаешь, что меня уже тошнит от этого?

Она схватила со стола кружку — ту самую, с отбитой ручкой, которую Соня когда-то склеила суперклеем, потому что это была её любимая. Размахнулась и швырнула в стену прямо над плечом Сони. Керамика взорвалась осколками, и один из них — маленький, острый, как игла, — чиркнул по запястью.

Соня не закричала. Просто смотрела на белую крошку на полу, на мокрое пятно от недопитого утреннего чая, на собственные пальцы, которыми зажимала крошечную ранку. Кровь была почти незаметной — капля, не больше. Но внутри неё что-то надломилось. Что-то важное, чему она раньше не знала названия.

— Вика, — прошептала она, и голос прозвучал чужеродно, словно из соседней комнаты. — Ты могла в меня попасть.

Вика стояла, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или раскаяние. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

— Могла, — сказала она глухо. — Но не попала ведь. Иди отсюда.

Соня попятилась в коридор. Руки дрожали, пока она нащупывала пальто. Кеды никак не хотели налезать на ноги — пришлось сесть прямо на пол и натягивать их силой. Внутренний голос шептал что-то унизительное: «Ты сама виновата. Надо было вымыть эту чёртову кружку. Надо было раньше прийти. Надо было быть лучше».

Она выскочила на лестничную клетку, не закрыв дверь. Холодный воздух ударил в лицо, и только тут она поняла, что плачет.

На улице было пусто. Моросил дождь, мелкий и противный. Фонари отражались в лужах, дробились, плыли. Соня шла быстро, почти бежала, сама не зная куда. В кармане пальто звякнули монеты. Телефон остался дома — она забыла его на тумбочке, а возвращаться было страшно. Физически страшно, до спазма в животе.

Улица вела её мимо тёмных витрин, спящих подъездов, мусорных баков с притаившимися котами. Город казался заброшенным, ненастоящим. Или это она сама ощущала себя невидимкой — девушкой, которая существует только пока кому-то нужна, а в остальное время исчезает.

Соня замерла на перекрёстке. Светофор ритмично мигал жёлтым. Направо — парк, тёмный и безлюдный. Налево — ещё одна безликая улица. А прямо, метрах в двухстах, светилась красным неоновая вывеска. «БАРЪ». Без изысков, без намёка на стиль — просто кирпичная коробка с матовыми окнами и запахом пива, который долетал даже сюда.

Она никогда не ходила в бары одна. Это было из разряда «нельзя», «небезопасно», «что о тебе подумают». Но сегодня все «нельзя» остались в разбитой кружке, а «что подумают» — в холодных карих глазах напротив.

Соня толкнула дверь.

Внутри было накурено и сумрачно. Где-то играла музыка — что-то блюзовое, тягучее. За стойкой скучал бармен — пожилой мужчина с уставшим лицом, похожий на отставного военного. Пара столиков занята: компания парней в углу шумно обсуждала футбол, ещё кто-то сидел в дальнем конце зала, но в полумраке было не разобрать, мужчина это или женщина.

Соня прошла к стойке, стараясь не смотреть по сторонам. Колени всё ещё подрагивали.

— Водки, пожалуйста, — сказала она, и собственный голос показался ей писклявым. — Пятьдесят грамм.

Бармен поднял бровь, но ничего не сказал. Плеснул в стопку, придвинул, поставил рядом блюдце с сушками. Соня выпила залпом. Водка обожгла горло, в голове зашумело, и это было хорошо. Лучше, чем думать. Лучше, чем помнить.

Она поставила стопку на стойку и впервые за вечер выдохнула.

Слёзы всё ещё текли — молча, беззвучно, как дождь за окном. Она достала из кармана скомканную салфетку, промокнула глаза и тут услышала голос слева:

— Тебе бы салфетку, художница.

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. И принадлежал человеку из дальнего угла, которого Соня до сих пор не могла рассмотреть.