Пять метров до любви

Выделенный вам заброшенный класс на третьем этаже встретил вас запахом старой бумаги и пыли, хотя эльфы-домовики явно постарались на славу и в рекордные сроки обустроили здесь подобие жилой комнаты. В противоположных углах стояли две массивные кровати под балдахинами, между ними сиротливо жались ваши сундуки, а прямо по центру комнаты замерла тяжелая деревянная ширма. Вот только пяти метров едва хватало, чтобы каждый мог дойти до своей постели.

Теодор зашел первым, сохраняя на лице выражение ледяного безразличия, хотя по тому, как он швырнул свой учебник на прикроватную тумбочку, было ясно: он на грани.

Ты затащила свой сундук, на ходу расстегивая верхние пуговицы мантии, испачканной в зелье. Свобода движений была ограничена, и Нотту пришлось остановиться у своей кровати, чтобы дать тебе пройти к своей.

— Так, — ты решительно повернулась к нему, уперев руки в бока. — Отвернись. И не смей поворачивать голову.

Теодор, который как раз собирался сесть и открыть книгу, медленно поднял на тебя взгляд своих карих глаз. Он изогнул бровь с таким искренним недоумением, словно ты попросила его станцевать чечетку на столе.

— Зачем? — сухо спросил он, даже не шелохнувшись.

— Затем, что мне нужно переодеться, — отрезала ты, вытаскивая из сундука свободные гриффиндорские штаны и огромную толстовку, которую тебе когда-то отдал Чарли Уизли. — Мантия липкая после твоего котла. Так что разворачивайся к стене. И я предупреждаю тебя: даже не думай подглядывать! Если я замечу хоть один взгляд в мою сторону, клянусь Мерлином, я протестирую на тебе «Ищейки-кусачки» Фреда. Они наводятся на глаза.

Теодор издал короткий, тихий смешок, в котором сквозило чистое слизеринское высокомерие, но послушно отвернулся лицом к стене, заложив руки в карманы брюк.

— Избавь меня от своих угроз, — донесся до тебя его спокойный, бархатный голос. — Поверь, у меня нет ни малейшего желания разглядывать гриффиндорские трикотажные шедевры. Одевайся быстрее, у меня от твоей суеты уже начинает болеть голова.

Ты недовольно фыркнула ему в спину, зашла за ширму, которая скрывала тебя лишь наполовину из-за дурацкого пятиметрового ограничения, и начала спешно стягивать мантию, бдительно следя за каждым шорохом с его стороны.

Ты натянула через голову огромную, невероятно мягкую толстовку, а затем плотные пижамные штаны. Эту пижаму близнецы Уизли прислали тебе на прошлый день рождения. На груди красовалась огромная, слегка криво вывязанная буква твоего имени — фирменный стиль Молли Уизли, которая по просьбе сыновей добавила тебя в свой ежегодный список одариваемых теплыми свитерами. Пижама была ярко-рыжего цвета, дико уютная, но абсолютно нелепая для Хогвартса.

— Я всё, — буркнула ты, выходя из-за ширмы и поправляя растрепанные волосы.

Теодор медленно повернулся. Его взгляд лениво скользнул по тебе сверху вниз, задержался на огромной букве на твоей груди и, наконец, остановился на твоем лице. На его губах тут же заиграла та самая невыносимая, едва заметная слизеринская ухмылка.

— Прелестно, — протянул Нотт, подпирая плечом деревянную стойку кровати. — Я думал, Уизли помечают своей символикой только домашний скот и собственную посуду, но, кажется, они решили заклеймить и тебя. Т/И, скажи честно, эта буква нужна для того, чтобы ты сама не забыла, как тебя зовут, когда в очередной раз взорвешь что-то на уроке?

Ты почувствовала, как к щекам мгновенно прилил густой, обжигающий румянец. Твое гриффиндорское бесстрашие куда-то испарилось, уступив место жгучему смущению. Ты резко скрестила руки на груди, пытаясь спрятать вязаную букву, и сердито уставилась на свои пушистые тапочки. Быть застигнутой в таком домашнем, нелепом виде перед самым чистоплюйным и элегантным парнем курса — это был удар по гордости.

— Заткнись, Нотт, — буркнула ты, чувствуя, как уши буквально горят. — Это подарок. Она теплая. И вообще, это не твое дело.

— Ну почему же, — Теодор сделал полшага вперед, и из-за сокращения дистанции ты невольно напряглась. В его карих глазах промелькнула искра искреннего веселья. — Теперь это мое дело на ближайшие две недели. Мне ведь придется созерцать этот филиал Косого переулка каждый вечер. Надеюсь, она хотя бы не светится в темноте?

Чтобы скрыть неловкость, ты решительно схватила со стола пергамент и прыгнула на свою кровать.

Ты со злостью обмакнула перо в чернильницу и размашистым, дерганым почерком начала строчить на пергаменте всё, что думала о гениальных изобретателях из Косого переулка. Буквы выходили кривыми и жирными от твоей ярости.

Вдруг за спиной послышались тихие шаги, и над твоим ухом раздался спокойный, чуть хрипловатый голос:

— Что ты там пишешь с таким видом, будто подписываешь смертный приговор министру магии?

Ты вздрогнула и резко закрыла пергамент ладонью, оборачиваясь. Теодор стоял слишком близко — пятиметровая комната не оставляла шансов на уединение. Он засунул руки в карманы брюк и с легким прищуром разглядывал твой взъерошенный затылок.

— Не твое дело, Нотт! — огрызнулась ты, пытаясь отодвинуть черновик подальше. — И вообще, личное пространство — слышал о таком? Пойди почитай свою занудную книгу.

Теодор лишь снисходительно покачал головой, на его губах снова появилась эта невыносимая ухмылка.

— Какая ты всё-таки вредная, Т/И. Тебе не говорили, что гриффиндорское благородство должно включать в себя хоть каплю вежливости? Из тебя так и брызжет дружелюбие.

В ответ на это ты, не выдержав, просто сощурилась и на секунду по-детски показала ему язык.

Нотт удивленно моргнул, явно не ожидая от шестнадцатилетней девушки такого жеста. Но сориентировался он мгновенно. Пока ты была отвлечена собственной дерзостью, его длинные пальцы молниеносно скользнули по столу. Одним точным движением Теодор выхватил пергамент прямо у тебя из-под носа.

— Эй! Отдай! — прикрикнула ты, вскакивая со стула.

Но Теодор уже отступил на шаг назад. Наслаждаясь моментом, он поднял листок на уровень глаз и начал читать вслух, намеренно растягивая слова с легким театральным драматизмом:

— «Фред, Джордж, вы два абсолютных, ненормальных придурка! Ваша сырая формула — это катастрофа. Из-за ваших пастилок я теперь заперта в одной комнате и вынуждена жить с самым занудным, высокомерным слизеринцем на всем потоке, который...» — Тео осекся, его брови взлетели вверх, а взгляд на секунду переместился на тебя. — «...который выглядит так, будто проглотил серебряную ложку, и постоянно язвит». Надо же, как поэтично.

— Отдай, я сказала! — ты вспыхнула от кончиков ушей до корней волос и бросилась на него, пытаясь выхватить черновик.

Ты потянулась вверх, но Теодор просто поднял руку с листком высоко над головой. Разница в росте оказалась катастрофической — он был выше тебя почти на целую голову. Как бы ты ни подпрыгивала, твои пальцы лишь беспомощно рассекали воздух в паре сантиметров от пергамента. От твоих отчаянных попыток достать письмо ты то и дело натыкалась на его грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки, как он тихо и довольно смеется над твоим бессилием.