9.
Ошибка.
——————————
Она выгребла из рюкзака всё, что попалось под руку: старую ручку, пустую пачку влажных салфеток, и маленький свёрток, который раньше не замечала. Свёрток был чужой — тонкая бумажка с завязанным узелком, вроде тех, что валяются у барных стоек. Она не помнила, откуда он взялся: подруге его могла подложить та самая Маша, кто‑то мог сунуть в сумку в клубе, или он мог упасть в карман, когда она в панике шла к машине. Сейчас это вообще не имело значения.
Она разорвала бумажку пальцами, белый порошок заскользнул по тыльной стороне ладони, и первый импульс был — не думать, не чувствовать. Её тело требовало тишины, а разум требовал забытья. Она положила палец к носу и... — на секунду, как будто вдыхая воздух. Это было не про храбрость или любопытство; это было о желании выключить боль. На мгновение мир стал ровным. Слезы перестали падать. Холод перестал колоть так сильно.
Её грудь успокоилась на полминуты. Казалось, что вот она снова та Эля, которая умеет видеть кадры и ловить свет. Но этот мир мгновенно оказался обманчивым: за короткой передышкой пришла дикая тошнота, сердце начало биться неровно, в висках застучало, а мир вокруг — дрогнул, как размытая картинка в плохом видео. Она попыталась встать, но ноги подкосились. Голова кружилась так, что в следующий момент у неё поплыло зрение.
Она поняла, что ошиблась. Это было не спасение — это было бегство, и бегство не решало ничего. Холод вернулся с утроенной силой. Руки заледенели, дыхание стало короче. Эля пыталась перевести дух, сжала рюкзак на груди, но в груди похолодело по‑новому: паника и предчувствие беды.
Надгородный ветер рвал капюшон с её головы, и она слышала, как где‑то далеко тонет утренний шум города. С каждым вдохом ей становилось хуже: в лёгких было тяжело, в голове — туман, и она едва понимала, что происходит. Она попыталась достать телефон, но пальцы не слушались. Мысли путались, лицо перекосилось от бредовой сонливости.
Внизу, у подъезда, Саша всё ещё искал её, не зная, что она прямо над его головой. Он не знал и того, что сейчас её состояние могло быть смертельно опасным: на крыше она оказалась не только одна и мокрая, но ещё и отравленная, слабая от вещества, которое ей показалось «помощью». И всё это — из отчаянной попытки заглушить боль, которая порождена не только чужими словами, но и собственной неуверенностью.
Элина, сжав зубы, попыталась встать. Её мир крутился; она то засыпала, то вздрагивала. В какой‑то момент сознание начало уходить — не спонтанно, а медленно и обманчиво, как падение в мягкий матрас, который на самом деле сделан из льда. Ей стало страшно — не за репутацию, не за посты в инстаграме, а за то, что она может больше не открыть глаза.
Она шепнула в пустоту одно бессвязное слово: «Прости». И это было не про Машу или Сашу — это было про себя: за доверчивость, за ту самую ночь в клубе, за то, что позволила кому‑то взять от неё кусочек правды и заменить его белой ложью.
На секунду ей показалось, что где‑то снизу кто‑то зовёт её по имени. Гул превращался в шаги. Но крыша оставалась холодной, длинная ночь — безжалостной, а белое вещество— ошибкой, которую теперь никак не отменить.
Саша в четвёртый раз оббежал дом, его дыхание сбилось, а в груди клокотало отчаяние. Он снова заскочил в подъезд, поднялся на десятый этаж, и начал молотить кулаком в дверь квартиры.
Саша:
— Эля, отзовись! Если ты там, просто подай голос.
За дверью — мёртвая тишина. Он прижался лбом к холодному дереву, закрыв глаза. Он чувствовал себя самым последним подонком на земле. Если с ней что-то случится, он никогда не простит себе той сцены на студии. Он ещё раз дёрнул ручку — заперто. Мысль о том, что она может быть внутри и просто не хочет его видеть, была болезненной, но она давала хоть какой-то шанс. Он даже не догадывался, что она не в квартире, а всего в паре метров над ним, за тонким перекрытием, умирая от холода и последствий того, что приняла.
Саша:
— Эля, я всё объясню. Пожалуйста, просто ответь.
Он постоял так ещё минут десять, вслушиваясь в каждый шорох за стеной, но коридор оставался безмолвным. В какой-то момент он сдался — решил, что она просто не открывает ему. Он спустился вниз, сел в машину и просто смотрел на окна её квартиры, не отрывая глаз, надеясь увидеть хотя бы свет. Он не видел крышу. Он не видел её.
А там, наверху, мир Элины превратился в узкий коридор из галлюцинаций. Сердце колотилось с такой бешеной частотой, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Сначала пришло мнимое тепло — она перестала чувствовать мокрый бетон, ей казалось, что она лежит на мягкой кровати в уютной студии. Но потом реальность ударила с новой силой: начались спазмы.
Элина:
(шёпотом, с трудом ворочая пересохшим языком)
— Помогите... кто-нибудь...
Голос прозвучал жалко, тонко, растворяясь в утреннем московском ветре. Элина попыталась пошевелить рукой, но та была словно чужой, мёртвой конечностью. Она видела перед глазами Сашу, но это был не тот Саша, который кричал на неё — в её бреду он протягивал ей руку, но как только она пыталась ухватиться, он рассыпался на тысячи мелких искр.
Она сжалась в комок, судорожно вдыхая воздух. Ей стало невыносимо жарко, а через секунду — опять ледяной холод, от которого зубы выбивали дробь. Элина понимала: если она сейчас вырубится, то, возможно, уже не проснется. Она собрала последние силы, чтобы спрятать остатки свёртка глубоко в щель между бетонными плитами крыши, подальше от глаз. Даже в полубреду она понимала: никто, абсолютно никто не должен узнать, что она сделала. Это позор, это клеймо, это конец всего.
Она уткнулась лицом в рюкзак, закрыла глаза и провалилась в тёмную, тяжёлую бездну, где не было ни Москвы, ни Парадеевича, ни боли. Над крышей медленно всходило солнце, равнодушно освещая город, который даже не догадывался, что на самом верху, в тени технической будки, гаснет чья-то маленькая,яркая жизнь.
—————————————
Ну что сказать.Вот такой вот поворот событий...
Поставьте пожалуйста звезды🩶
Я очень стараюсь для вас.