Тортики за платья
Я даже не подняла головы от альбома, продолжая выводить на бумаге карикатуру на Акутагаву. Получалось забавно: вечно хмурый, кутается в плащ, будто ему всё время холодно.
— Элис, мы идём покупать тебе платья. Примерь несколько.
— Ринтаро, ты серьёзно? — лениво переспросила я, не отрываясь от рисунка. — Мне не нужны новые платья. У меня есть платья. Красное, с бантом, и ещё одно, для скучных встреч.
— Сегодня будет ужин с важными гостями. Я хочу, чтобы ты выглядела подобающе.
Я наконец подняла глаза и уставилась на него с самым недовольным видом.
— «Подобающе»? Ты просто хочешь, чтобы я была твоей милой куколкой на этом скучном ужине. Опять какая-то твоя игра?
Он вздохнул — тем самым долгим вздохом, от которого мне хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но я знала, что он не отстанет. Он никогда не отстаёт.
— И что я получу взамен? — спросила я, откладывая карандаш и скрещивая руки на груди.
Ринтаро посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.
— Что захочешь.
— Два тортика, — сказала я без колебаний. — И три коробки пирожных. И конфетки. И ты не будешь ныть, что это слишком много сладкого.
— Ты всегда так много ешь, — заметил он, но в голосе не было настоящего сопротивления.
— Потому что я могу, — фыркнула я. — Сладкое — это справедливость.
Он снова вздохнул — уже более устало — и коротко кивнул.
— Два тортика. Три коробки пирожных. Маленький пакет конфет. Только если наденешь каждое платье, которое я выберу.
Магазин был тем самым местом, где пахло деньгами и где продавщицы едва ли не падали в обморок от одного вида его пальто. Женщина за прилавком заметалась, когда мы вошли, а я закатила глаза.
Первое платье, которое он выбрал, было розовым. Розовым! С кружевами! Я вышла из примерочной, посмотрела на себя в зеркало и повернулась к нему.
— Ринтаро, ты серьёзно хочешь, чтобы я выглядела как свадебный торт? Потому что если да, то ты можешь сам надеть это чудо и пойти на свой ужин. Я лучше пойду есть пирожные.
Он молча смотрел на меня пару секунд, а потом коротко бросил:
— Следующее.
Второе платье было тёмно-бордовым, в пол, с разрезом. Я вышла и даже не стала крутиться.
— Нет, — сказал он, даже не дав мне раскрыть рот. — Ты не моя любовница.
— Я знаю, что не любовница! — огрызнулась я. — Ты сам выбрал это! И вообще, это ты заставляешь меня всё это мерить, а не я просила!
Я чуть не сорвала с себя и это платье, чтобы швырнуть ему в лицо и уйти, как делала раньше. Но он уже протягивал мне третье — синее, с лёгким блеском, простое и дорогое.
— Это, — сказал он. — Примерь.
Я нехотя взяла его, скрывшись за шторкой. Надела. Выходя, я чувствовала на себе его взгляд, но сделала вид, что мне всё равно.
— Крутись, — сказал он.
Я лениво повернулась перед зеркалом. Синий, чёрт возьми, действительно шёл мне. Это бесило.
— Ладно, — бросила я небрежно, поправляя лямку. — Это сойдёт. Если я возьму это, ты купишь мне ещё и то зелёное, и то, с бантом у горла. Я хочу выбирать, а не просто мерить твои игрушки.
Продавщица испуганно замерла, ожидая его реакции. Ринтаро посмотрел на меня. Я знала, что он видит во мне капризного ребёнка, но мне было плевать.
Он медленно кивнул.
— Хорошо.
Я довольно улыбнулась и скрылась за шторкой, чтобы снять платье. Пока продавщица упаковывала покупки, я уже думала о том, сколько пирожных я смогу съесть, чтобы он точно пожалел, что согласился.
Уже на улице, когда я сжимала в руках маленький пакет с конфетами (я заставила его зайти в кондитерскую по дороге, и он, как всегда, не посмел отказаться), я не выдержала и спросила:
— Ринтаро, скажи честно. Зачем тебе этот ужин? На самом деле.
Он остановился. Ветер шевелил его пальто.
— Затем, — сказал он спокойно, — что я хочу, чтобы все знали: ты — моя. И я хочу, чтобы они видели тебя в этом платье. Видели, как ты улыбаешься.
Я моргнула. Потом фыркнула.
— Ринтаро, ты говоришь, как старый сентиментальный дурак. Это почти смешно.
— Зато я умею покупать тебе тортики, — ответил он, и в его голосе промелькнула тень улыбки.
Я не стала ничего говорить. Просто взяла его за руку — скорее чтобы он не отстал, чем из нежности — и потянула в сторону машины.
— Пойдём уже. Я хочу есть свои пирожные, пока они не остыли.
Но когда он не отдёрнул руку, я не стала её отпускать.