Лето наступает
Я вошла в парк по гравийной дорожке, и городской шум сразу стал тише. После вчерашней грозы все вокруг было влажным и свежим: капли еще дрожали на листьях кленов, трава блестела под пробивающимся солнцем, а воздух был наполнен запахом мокрой земли и цветущих кустов. Вдоль аллеи тянулись старые скамейки, на одной пожилая женщина кормила голубей, на другой молодая пара пила кофе из бумажных стаканчиков. В центре парка журчал небольшой фонтан, окруженный клумбами с поздними розами, белыми и бледно-розовыми. Пара бегунов пробежала мимо, обогнув лужу, а на детской площадке малыш запускал бумажный кораблик в большом ручье, оставшемся после дождя. Небо над головой было еще голубым, но с востока уже наползали тучи – те самые, что я заметила ранее. Кафе показалось впереди: уютный одноэтажный домик с террасой под навесом и вывеской Park Café.
Я выбрала столик на террасе под навесом. Отсюда открывался вид на парк, и одновременно я была защищена от дождя, если он все-таки пойдет. Официантка принесла меню и стакан воды. Я заказала пока только кофе для себя и принялась ждать девчонок, рассеянно наблюдая за прохожими.
Где-то вдалеке, у входа в парк, мелькнула знакомая фигура. Кажется, Юлька спешила, размахивая ярким зонтом. А с другой стороны аллеи, от моста, к кафе приближалась высокая светловолосая девушка в строгом сером пальто, совершенно не сочетающимся с субботней расслабленностью парка Вероника. Она шла быстро, слегка нахмурившись, и выглядела не так же как вчера вечером, а более женственно, стильно и серьезно, такое ощущение было, что она только что вырвалась из офиса.
Вероника подошла к столику и остановилась на секунду, словно давая мне возможность ее рассмотреть. Сегодня на ней не было вчерашнего черного костюма, вместо него строгое серое пальто до колена, под которым угадывалась белая блузка, и темные брюки. Волосы она распустила, и теперь они мягкими волнами спадали на плечи, совсем не так, как вчерашний строгий пучок. Никакой косметики, только легкий блеск на губах. Она выглядела старше своих лет, не из-за одежды, а из-за взгляда: цепкого, сосредоточенного, но при этом чуть уставшего.
– Марина, привет. Я не опоздала? Пришлось буквально сбегать из офиса, отец решил устроить внеплановую проверку. – Она повесила пальто на спинку стула и села напротив, бросив быстрый взгляд на третий стул. – Твоя подруга еще не пришла?
– Вон идет, бежит точнее, садись. – Кивнула я в сторону подруги, а после на стул.
Вероника села напротив, машинально поправила блузку и проводила взглядом приближающуюся Юльку, которая почти бежала по аллее, размахивая ярко-желтым зонтом.
– Она всегда такая энергичная? – спросила Вероника с легкой усмешкой. – Я думала, после вчерашнего приема все должны спать до полудня.
Вероника взяла меню, но не открыла его, а вместо этого внимательно посмотрела на меня.
– Ты сегодня выглядишь иначе, более свободно. Это платье тебе гораздо больше идет, чем то синее.
– Спасибо. То мама выбирала, а это я.
– Матери… Они всегда знают, что нам нужно, даже если мы с ними не согласны. Моя бы тоже завернула меня в синее. Ее правда не стало, когда мне было девять. Отец с тех пор одевает меня как своего заместителя. Говорит: „Ты лицо компании, вот и выгляди соответствующе“. – Вероника понимающе кивнула, после вздохнула и наконец открыла меню. – Знаешь, я завидую тому, что ты выбрала платье сама.
– Фух, успела! Привет, Марин. А это, я так понимаю, та самая... – в этот момент Юлька наконец добежала до столика и, запыхавшись, плюхнулась на третий стул, она осеклась и покосилась на Веронику. – ...та самая девушка у бара? Привет! Я Юля. Подруга, коллега по скучным вечеринкам и главный источник сплетен. А ты, значит, Вероника?
– Да, Вероника. Приятно познакомиться, Юля. – Вероника слегка приподняла бровь, услышав слово сплетни, но уголки губ дрогнули в улыбке. Она протянула руку через стол, не вяло, а крепко, по-деловому, но тут же смягчилась. – Так это ты вчера уговаривала Марину пообщаться с господином Эшфордом? Я видела вас у столиков. Она сбежала от него быстрее, чем я успела допить мохито.
– Она сбегает от всех скучных людей, это ее талант. Я пыталась ее познакомить с полезными людьми, а она нашла тебя. Впрочем, кажется, ты гораздо интереснее, чем Эшфорд с его грантами. – Юлька рассмеялась и хлопнула ладонью. После покосилась на меня и подмигнула. – Марин, ты чего молчишь? Сидишь, смотришь на нас, как на сериал, заказывай уже что-нибудь.
– Вы такие интересные, вот и смотрю на вас. А заказывать я ничего не буду, меня мать перед выходом круассанами накормила, так что вы выбирайте.
– Круассанами! Она накормила тебя круассанами, а я с утра только кофе выпила, потому что проспала. Все, я заказываю блинчики с ягодами и горячий шоколад. И не смотри на меня так, сегодня суббота и мне можно. – Воскликнула Юлька драматично. После, она позвала официантку и сделала заказ, а потом повернулась к Веронике. Она все еще изучала меню, но было видно, что она не слишком голодна.
– Мне просто чай. Черный, без сахара. И, если можно, какой-нибудь десерт на ваш выбор. – Она закрыла меню и повернулась ко мне. – Твоя мать, похоже, серьезно относится к завтракам. Моя когда-то пекла круассаны сама, но это было давно. – Она замолчала, но не отвела взгляд, наоборот, смотрела на меня открыто и изучающе, словно пыталась понять, что я за человек за пределами бара.
– Обычная я, скучно-веселая девушка, которая хочет стать педагогом, которая сбегает с семейных посиделок с гениями педагогики, но при этом делая вид что ей это не интересно. – Сказала я, пожав плечами.
– Если честно, то ты не выглядишь как человек, который хочет быть педагогом. Скорее как человек, который хочет изменить систему образования. – Вероника хмыкнула и отпила чай, который только что принесла официантка, поставила чашку на блюдце и добавила тише, – Я тоже сбегаю, вот только не с посиделок, а с работы. Отец думает, что я сейчас проверяю отчеты в офисе, а я сижу в кафе с двумя девушками и пью чай. Если узнает будет скандал, но иногда он того стоит.
– Ого, так ты тоже из этих, у кого родители все решают? Маринка вечно жалуется на мать, а у тебя, похоже, отец та еще проблема. Может, махнемся? – сказала Юлька и продолжила уплетать блинчики.
– Ээй, Юля, тебе что, скучно живется?
– Мне? Скучно? С вами? Вы самый интересный сюжет за последние полгода! Я серьезно. С тех пор как мы закончили школу, все как-то... пресно. А тут Маринка знакомится с загадочной блондинкой на скучнейшем приеме, сбегает от Эшфорда, а сегодня уже сидит с ней в кафе. – сообщила Юлька, после сделала невинные глаза и наколола на вилку очередной кусочек блинчика, – Это покруче любого сериала. Рассказывайте, как вы вообще вчера разговорились? Я же все пропустила! – Она подперла щеку ладонью и приготовилась слушать.
– Ох, не терпится тебе обо всем узнать. – Глотнула я воды из стакана и принялась рассказывать обо всем что было.
Мой рассказ был довольно кратким: я пересказала ей как подсела в баре к Веронике, как та заговорила со мной первой, как мы обсуждали родителей и скучные приемы, а потом помянула даже про визитку.
Вероника слушала молча, иногда кивая, а когда я закончила, тихо добавила: “Ты забыла сказать, что я назвала тебя «светлым пятном» вчерашнего вечера”.
Юлька переводила взгляд с меня на Веронику и обратно, явно что-то прикидывая в уме.
– Как-то вот так.
– Значит, пока я пыталась вынудить из Эшфорда хоть что-то полезное, ты сидела у бара и знакомилась с дочерью Новака. Справедливо? Нет. Интересно? Очень. – Юлька откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, пододвинула к себе чашку с горячим шоколадом и сделала глоток. – И что теперь? Вы теперь дружите? Или это только начало? У тебя, Марин, такое лицо было, когда ты про нее рассказывала... я такое лицо видела только один раз, когда ты говорила про свою будущую школу. Мечтательное, почти. – Она замолчала и внимательно посмотрела на Веронику. – А ты что думаешь? Или тебя это пугает?
– Что? Ты о чем? Какое мечтательное? – подавилась я глотком воды.
– Ой, да ладно! Марин, ты на себя в зеркало давно смотрела? У тебя глаза горят и щеки покраснели. – Юлька фыркнула в чашку и тоже едва не поперхнулась шоколадом.
– Прости, я слишком прямолинейная. Маринка меня за это вечно ругает. Но я правда хочу понять, вы теперь будете общаться или это разовая встреча? Потому что если разовая, я расстроюсь. Вы вместе смотритесь... ну, интересно. Как две героини романа, которые встретились случайно, но явно не просто так. – извинилась Юлия перед Вероникой.
– Мне бы хотелось, чтобы общение продолжилось. Не знаю, как это назвать: дружба, приятельство, просто разговоры за чаем. – Вероника, все это время молча слушавшая, наконец заговорила. – Но вчера был первый вечер за долгое время, когда я говорила с кем-то не о работе и не по поручению отца. Это ценно. – Она посмотрела на Юльку, потом на меня. – Я понимаю, что моя семья это не лучшая компания для дочери Рейсонов. И если ты готова закрыть на это глаза, я готова... попробовать. Общаться. Дружить. Что бы это ни значило.
– Ох... не отстанете же ведь, Юлька точно. Хорошо, давай попробуем пообщаться, подружиться. – вздохнула я, решившись согласиться на эту авантюру.
– Да! Я знала! Я всегда знала, что скучные приемы могут привести к чему-то хорошему! – Юлька вскинула руки в победном жесте. Она пододвинула ко мне оставшиеся кусочки блинчика. – Держи, заслужила. За новую дружбу надо выпить. Жаль, что у нас только чай и шоколад.
– Чай тоже напиток, за новую дружбу. – Вероника улыбнулась, впервые за встречу не сдержанно, а открыто, почти по-детски. Она подняла чашку и посмотрела на меня поверх края. За окном кафе начался дождь – мелкий, моросящий, тот самый, что обещали тучи. Капли застучали по навесу террасы.
– Вот и дождик, как я утром и говорила папе.
– Да, дождь, я люблю его. В такую погоду хорошо сидеть под крышей и никуда не спешить. – Вероника выглянула в окно.
Юлька тут же встрепенулась:
– О, я тоже обожаю дождь. Можно я добавлю это в список того, что у нас общего? Дождь, скучные приемы и желание сбежать от родителей.
Вероника тихо рассмеялась. Такого смеха я у нее еще не слышала: короткий, но искренний.
– Добавляй. Похоже, у нас набирается целый список.
Спустя некоторое время обсуждений, хихиканий, смеха и разговоров обо всем, мне позвонил отец и сказал что работу закончил и скоро заедет.
– Ну вот и все, веселье закончилось, меня ждет поучительный разговор с мамой и тетей, о том что я будущий педагог и после ссылка в какую-то школу тети. – Сообщила я девочкам.
– Держись, подруга. Если что – звони, я придумаю, как тебя вытащить. У меня теперь есть сообщница, – Юлька сочувственно вздохнула и подмигнула соседке. Вероника поднялась из-за стола первой и накинула пальто.
– Спасибо за кафе. И за компанию. Юля, рада была познакомиться. Марина... я напишу. Если ты не против. – Она на секунду задержала на мне взгляд, словно хотела сказать что-то еще, но передумала. – Удачи с разговором. Помни: ты не просто будущий педагог. Ты – Марина, которая сбегает со скучных приемов. Это гораздо важнее. Затем Вероника вышла под дождь, раскрыв над головой черный зонт – строгий, деловой, совсем как она сама.
Юлька, допивая остатки шоколада, проводила Веронику взглядом и повернулась ко мне.
– Знаешь, Марин, я, конечно, не эксперт, но эта девушка на тебя смотрит совсем не как на просто подругу. У нее глаза меняются, когда она с тобой говорит. Ты заметила? – Она бросила на стол купюру за свой заказ и поднялась. – Ладно, не буду тебя грузить. Вечером созвонимся. И да, если твоя мать начнет про стажировку, просто кивай и думай о чем-нибудь хорошем. – Она чмокнула меня в щеку, схватила зонт и выбежала под дождь. За окном у тротуара уже остановился знакомый черный седан – отец приехал за мной.
– А я говорила что дождь скоро пойдет, а ты говорил что только ближе к вечеру. – сообщила я отцу.
– Признаю поражение. Твой метеопрогноз оказался точнее моего. Садись, а то промокнешь, и мать скажет, что я плохо за тобой смотрю. – Усмехнулся отец и открыл мне дверь машины. Я сложила зонт и нырнула в салон. Отец тронулся с места и, бросив на меня короткий взгляд, спросил:
– Ну, как все прошло? Вероника пришла? Юля не устроила допрос?
– Нет, все отлично.
– Хорошо, я рад. Твоя мать уже трижды спросила, куда мы ездили и почему так долго. – Отец удовлетворенно кивнул и вырулил на главную дорогу. – Я сказал, что у меня была важная встреча с партнерами, а ты ждала в приемной и читала педагогический журнал. Подыграешь? – Он подмигнул мне в зеркало заднего вида и включил радио. Негромкий джаз заполнил салон. Дождь усилился, и дворники едва успевали смахивать воду с лобового стекла.
– Снова педагогика? Я в курсе что вы там что-то делаете, что я будущий педагог... но не до такой же степени, ну пап.
– Прости, прости. Педагогический журнал, это было перебором. – Отец засмеялся и прибавил громкость радио. – В следующий раз скажу, что ты читала... не знаю, биографию какого-нибудь музыканта или просто спала в приемной. Это звучит правдоподобнее. – Он свернул на нашу улицу и, притормозив у ворот и посмотрел на особняк, где в окнах горел свет. – Готова? Тетя Маргарет, кажется, еще здесь, я вижу ее машину.
– Она еще тут? Ох, значит будет допрос...
– Боюсь, что да. – Отец сочувственно кивнул. – Но у меня есть план. Я зайду первым и отвлеку их разговором о моей „важной встрече“. Ты в это время тихо проскользнешь наверх, переоденешься и спустишься уже как примерная дочь, которая все утро читала педагогический журнал. Идет? – Он подмигнул и вышел из машины, раскрывая зонт. Дождь все еще шел – мелкий, противный, совсем не такой как раньше. Из дома доносился голос матери, она что-то оживленно обсуждала с тетей Маргарет.
– Не пап, раньше отчитаюсь, быстрее отстанут. – сообщила я отцу, заходя в особняк и направилась прямиком в гостиную. За столом и правда сидела мама и тетя Маргарет. – Тетя, здравствуйте. Мам, привет.
Тетя Маргарет – сухощавая женщина в строгих очках и с неизменной брошью в виде совы – поднялась и расцеловала меня в обе щеки.
– Марина, дорогая! Как ты выросла! Настоящая леди. Твоя мама рассказывала, что ты хочешь быть педагогом, это чудесно, просто чудесно. У меня как раз открыта летняя программа – дети из разных школ, возраст от семи до двенадцати. Тебе бы очень подошло.
Мать сидела с чашкой чая и смотрела на меня тем самым взглядом, который я хорошо знала: Попробуй только отказаться.
– Марина, присядь. Тетя Маргарет специально приехала из Суррея, чтобы обсудить с тобой детали. Мы как раз говорили о расписании. – сообщила всем присутствующим мама.
Отец тихо проскользнул в гостиную следом и сел в кресло у камина, делая вид, что читает газету.
– А что расписание? Уже занятия?
– Да, дорогая! Программа стартует в понедельник, но ты можешь присоединиться через неделю. – Тетя Маргарет оживилась и достала из папки листок с распечатанной таблицей. – Посмотри: понедельник и среда – английский и литература, вторник и четверг – математика и естествознание, пятница – творческий день. Занятия с девяти до двух, плюс час на подготовку. Оплата скромная, но опыт бесценный и ты получишь рекомендацию от школы. Я слышала, ты прекрасно ладишь с детьми. Соседский мальчик, кажется, до сих пор вспоминает, как ты помогала ему с дробями.
– Ага, было дело, было очень даже весело. – ответила я, попутно вспоминая как мне пришлось бегать за мальчиком по всему дому и ловить его.
– Вот видишь! У тебя талант, – Тетя Маргарет улыбнулась, но явно не поняла сарказма. – Дети чувствуют, кто их действительно понимает. Так что, могу я записать тебя на пробную неделю? Если понравится, останешься на все лето. Если нет, тебя никто не держит.
Мать поставила чашку на блюдце с таким звуком, что стало ясно: заставлять – это как раз ее подход.
– Марина, это прекрасная возможность. Ты сама говорила, что хочешь преподавать. Вот и попробуй, или ты передумала?
Отец за газетой хмыкнул – он явно следил за разговором, но предпочитал не вмешиваться.
– Мне проводить уроки сразу дадут?
– Конечно! Вот примерный план. – Тетя Маргарет просияла и пододвинула ко мне еще один листок. – Пока что речь идет о помощи основному педагогу, будешь вести часть урока, проверять тетради, заниматься с отстающими индивидуально. Но если проявишь себя, к концу лета сможешь взять полноценный класс. У нас как раз не хватает рук на младшую группу, они милые, но требуют много внимания. – Она ткнула пальцем в расписание. – Вот здесь, в среду твой пробный день. Приедешь к девяти, я познакомлю тебя с классом. Форма одежды свободная, но без джинсов, все-таки частная школа.
Мать бросила на меня взгляд, который ясно говорил: “Видишь, все уже решено, просто соглашайся”. Отец перевернул страницу газеты.
– Только пока что до конца лета. – ответила я, ознакомившись с расписанием
– До конца августа, да. – Тетя Маргарет кивнула. – Но ты не думай, что это каторга. У нас дружный коллектив, дети хорошие, а после уроков можно остаться на чай в учительской – поверь, там бывает веселее, чем на некоторых вечеринках.
Она подмигнула, явно намекая на что-то, чего я не знала.
Мать поджала губы, она не одобряла легкомысленного тона, но возражать не стала.
– Марина, это отличная возможность. И, кстати, школа тети Маргарет всего в сорока минутах езды и не придется жить в общежитии.
– Маргарет, а можно вопрос? Какая оплата? – Отец наконец отложил газету и подал голос, – И кто еще из практикантов будет? Марине будет с кем общаться, кроме учеников?
Тетя Маргарет начала объяснять что-то про стипендию и про двух студенток из педагогического, а я в это время смотрела на расписание и думала, что лето только началось, а уже расписано по дням.
– Оплата почасовая, плюс надбавка за индивидуальные занятия. В среднем выходит около восьмисот фунтов в месяц, для практиканта это очень достойно. А если останешься на полный учебный год, ставку повысят. – Она достала из папки еще один листок. – Вот расчет за прошлый год для практикантки, можешь ознакомиться. Девочка была довольна, даже осталась работать после университета.
Мать бросила взгляд на цифры и одобрительно кивнула. Отец хмыкнул из-за газеты:
– Неплохо для начала, я в ее возрасте получал вдвое меньше.
– Хорошо, давайте попробуем. – вдруг оторвавшись от таблиц, сообщила я тете.
– Чудесно! Значит, в среду жду тебя к девяти. – Тетя Маргарет просияла и захлопнула папку. – Я распечатаю пропуск и пришлю его с водителем во вторник вечером. Форма одежды строгая, но без фанатизма: юбка или брюки, блузка, никаких кроссовок. И, Марина... – Она сняла очки и посмотрела на меня без привычной строгости. – Я рада, что ты согласилась. Твоя мама много о тебе рассказывала, но я хочу составить собственное мнение.
Мать поджала губы, то ли от удовольствия, то ли от сдержанного неодобрения, и после встала, чтобы проводить сестру. Отец отложил газету и тоже поднялся.
– Маргарет, передавай привет Джорджу. И спасибо, что приехала.
Тетя Маргарет расцеловала всех по очереди и уже в дверях обернулась ко мне.
– Кстати, та студентка, что работала у нас до тебя, говорила, что дети просто обожают, когда уроки ведут молодые педагоги. Так что не волнуйся, ты им понравишься. – Она вышла под дождь, который уже почти стих, и села в машину.
– До свидания, тетя. – попрощавшись с тетей, я облегченно вздохнула и рухнула на спинку дивана.
– Ну вот, а ты боялась. Все прошло не так страшно, да? – Отец проводил Маргарет и вернулся в гостиную. Увидев меня на диване, он усмехнулся. Мать все еще стояла у окна, глядя вслед отъезжающей машине.
– Марина, сядь нормально. Ты не в парке на скамейке. И пожалуйста, отнесись к этой стажировке серьезно, это твой шанс. – Мама развернулась и направилась на кухню, но на полпути остановилась. – Кстати, а кто была та девушка у бара, вчера которая? Отец сказал, что вы просто разговаривали, но я видела, как ты на нее смотрела. Она не из плохой компании? – спросила мать, а отец едва заметно покачал головой – мол, осторожнее.
– Нет, она нормальная, можешь не переживать.
Мать прищурилась, явно не удовлетворившись коротким ответом, но отец вовремя вмешался:
– Дорогая, я же тебе говорил, они просто разговаривали о педагогике. У девочки хорошее образование, она интересуется образовательными программами, нет никакой угрозы.
– Ладно. Но если она еще раз появится на наших мероприятиях, я хочу знать заранее. – Мать хмыкнула и, кажется, решила не развивать тему. – И, Марина, не забудь в понедельник начинается подготовка к стажировке. Я попросила тетю Маргарет прислать тебе материалы.
После она скрылась на кухне, а я наконец осталась вдвоем с отцом. Он подошел к дивану и тихо сообщил.
– Пронесло. Но будь готова, она еще вернется к этому разговору. А пока... как там твоя Вероника? Добралась до дома?
– Вроде как да, я у себя буду. – сказала я отцу, с коридора взяла сумочку и поднялась наверх.
Зайдя к себе в комнату, я закрыла дверь и достала из сумочки телефон. Экран засветился, на него посыпались уведомления.
Два сообщения от Юльки – одно с вопросом “Ну как, добралась?”, второе с гифкой танцующего кота и подписью “Это я, когда жду подробностей”.
Одно сообщение от Вероники – короткое, отправленное минут двадцать назад: “Я дома. Доехала нормально, хотя промокла. Отец устроил допрос, я сказала, что была на встрече с репетитором. Он, кажется, не поверил, но отстал. Спасибо за кафе, сегодня было хорошо”.
За окном дождь почти закончился, и в просветах туч начало проглядывать вечернее солнце.
Ужин в кругу семьи прошел на удивление спокойно. Мать, казалось, выдохнула после визита тети Маргарет и позволила себе расслабиться, даже не стала допрашивать меня о девушке у бара, лишь бросила короткое: “Надеюсь, ты не собираешься с ней дружить. Друзья должны быть из правильных семей”.
Отец тактично перевел разговор на стажировку, и мать с энтузиазмом принялась обсуждать, какие учебники мне стоит прочитать до среды. Я ела молча, изредка вставляя “да, конечно и я подумаю”, а сама мыслями была далеко: в кафе под стук дождя, за столиком, где Вероника впервые улыбнулась мне не сдержанно, а открыто.
Понедельник и вторник пролетели как один длинный день подготовки. Тетя Маргарет прислала мне целую коробку материалов: методички, планы уроков, список учеников с краткими характеристиками.
Я сидела в своей комнате, разбирала бумаги и ловила себя на мысли, что это, то, чем я действительно хотела бы заниматься. Во вторник вечером приехал водитель с пропуском – пластиковой карточкой с моей фотографией: “Марина Рейсон, ассистент педагога”. Я прикрепила пропуск к сумке и почувствовала себя почти взрослой.
В среду утром я стояла у ворот школы тети Маргарет – старинного кирпичного здания, увитого плющом, с огромными окнами и звонком, который до сих пор дергали за веревку. Внутри пахло мелом, книгами и свежей выпечкой из столовой. Мой класс младшая группа, двенадцать семилеток встретил меня с любопытством. К концу первого дня я сорвала голос, испачкала юбку мелом и потеряла ручку, но дети уходили домой счастливыми, а одна девочка подарила мне рисунок с радугой и корявой надписью “Марина Викторовна вы лучшая”. Я повесила его над кроватью в тот же вечер.
Встречи с Вероникой вписались в мою новую жизнь удивительно легко. Мы не договаривались специально, чаще всего оно само выходило.
В четверг после стажировки я написала ей: “Я сегодня вела урок и чуть не уронила глобус на ребенка. Кажется, педагогика – это опасный спорт”. Она ответила через пять минут: “Я должна это увидеть. Давай встретимся?”. Мы встретились в том же кафе у парка, и я два часа рассказывала ей про детей, про тетю Маргарет, про строгую форму. Вероника слушала, пила свой черный чай без сахара и иногда смеялась – тем самым коротким, но искренним смехом, который мне очень нравился.
На следующие выходные она позвала меня на прогулку вдоль Темзы. Был теплый июньский вечер. Мы шли по набережной, ели мороженое, и Вероника рассказывала про отца: как он заставляет ее присутствовать на скучных деловых ужинах, как готовит к наследованию бизнеса, как не понимает, что ей это неинтересно.
– Может, я вообще хочу быть юристом, – сказала она задумчиво. – Или открыть свою кондитерскую. Или уехать в Новую Зеландию, чтобы разводить овец.
Я рассмеялась, но вдруг она взяла меня за руку, просто так, на секунду. Я не отдернула руку, но после этого она стала делать это чаще.
Июль пролетел как одно мгновение. Утром – школа, днем – подготовка к урокам, вечером – прогулки, звонки и сообщения от Вероники. Иногда она приезжала к школьным воротам и ждала меня после занятий в своем строгом сером пальто, с неизменным черным зонтом. Дети однажды заметили ее и спросили, не моя ли это сестра. Я ответила: “Нет. Это моя... подруга”. Но слово подруга вдруг показалось мне недостаточным.
К концу июля я знала о ней почти все: что она боится грозы, но никогда в этом не признается; что у нее аллергия на клубнику, но она все равно ее ест; что она говорит на трех языках, но стесняется своего французского; что она хранит мамину брошь в шкатулке и иногда достает ее, когда отец особенно сильно давит. А она знала обо мне то, чего не знала даже Юлька: что я ненавижу свою учительницу по биологии и мечтаю когда-нибудь открыть маленькую школу в пригороде.
Однажды вечером, сидя на скамейке у реки, Юля сказала: “Знаешь, я никогда ни с кем не говорила так, как с тобой. Ты... другая. С тобой я не боюсь быть собой”. Я ничего не ответила, только положила голову ей на плечо. Светлячки мерцали в траве, и где-то далеко гудел катер.
Осень пришла в Лондон дождливая и ветреная, но я почти не замечала погоды – начался учебный год, а стажировка у тети Маргарет переросла в полноценную работу ассистента. Тетя Маргарет хвалила меня сдержанно, но однажды обмолвилась за чаем:
– Из тебя выйдет толк, Марина. У тебя дар, дети тебя слушают не из страха, а из уважения.
Вероника той осенью была очень занята – отец всерьез взялся за ее подготовку к бизнесу, но она все равно находила время для встреч. Мы открыли для себя новые места: маленький книжный магазин в Ковент-Гардене, тихий паб у реки, заброшенный причал.
В один из таких вечеров Вероника сказала:
– Знаешь, если бы не ты, я бы, наверное, сломалась уже. Отец давит, учеба давит, все это... А ты как остров. Мой остров. – Я взяла ее за руку и не отпускала до самого дома.
Зима выдалась снежной. В декабре мы впервые поссорились: Вероника не пришла на встречу и не предупредила, даже не написала ничего. Позже оказалось, что отец запер ее в офисе и отобрал телефон. А на следующий день она пришла к моему дому без предупреждения, прямо в снегопад, и стояла у ворот, пока я не вышла.
– Прости меня. Пожалуйста. Я не могла... он отобрал телефон. Я сбежала, как только смогла.
Но я всего лишь подошла к ней и молча обняла ее, так мы стояли пока снег не запорошил ее светлые волосы. После этого мы договорились что если кто-то не приходит, значит, что-то случилось. И Вероника дала мне запасной номер, телефон своего водителя.
Рождество мы встретили порознь, но в новогоднюю ночь сбежали обе. Мы встретились на набережной, где собралась небольшая толпа смотреть фейерверки. Когда часы пробили полночь и небо расцвело огнями, Вероника наклонилась к моему уху и сказала: “С Новым годом, Марина. Пусть этот год будет нашим”. Я не расслышала последнее слово из-за шума, но поняла по губам.
Весна принесла перемены. Тетя Маргарет официально предложила мне остаться на следующий учебный год уже не ассистентом, а младшим педагогом с собственной нагрузкой и зарплатой. Я согласилась не раздумывая.
Вероника, в свою очередь, объявила отцу, что хочет поступать на юридический, а не в бизнес-школу. Разразился скандал, и она неделю не выходила на связь, а когда наконец появилась, выглядела так, будто похудела на несколько килограммов.
– Я его дожала, – сказала она устало, но с торжествующей искрой в глазах. – Он согласился. Сказал: „Хорошо, поступай куда хочешь, но бизнес все равно будет твоим“. Я согласилась. Пусть говорит что угодно, главное я буду учиться тому, чему хочу.
После этого, я обняла ее и сказала, что горжусь ею.
В мае Вероника сдала выпускные экзамены. Я пришла к ее школе с маленьким букетом белых роз, когда она вышла из дверей, увидела меня и, забыв про весь свой строгий образ, побежала навстречу. Это был один из тех моментов, которые я потом вспоминала в самые трудные дни.
Июнь пролетел в хлопотах: я заканчивала учебный год в школе, Вероника подавала документы в университет. А в июле, когда лето наконец вступило в свои права, она позвала меня на ту самую набережную.
Был теплый вечер, солнце только начинало клониться к закату, и вода в Темзе отливала золотом. Вероника нервничала, я видела это по тому, как она теребила рукав своего летнего пиджака. Мы сели на скамейку, и она вдруг сказала:
– Марина, я хочу тебе кое-что подарить. Не на день рождения, не на праздник. Просто так и это важно.
Она достала из кармана маленькую бархатную коробочку и открыла ее. Внутри лежало кольцо – тонкое, серебряное, с крошечным камнем, который мерцал в закатном свете.
– Это кольцо моей мамы. Я не помню ее, но отец говорил, что она подарила бы его человеку, которого я люблю больше всех. И я хочу, чтобы оно было у тебя. Она протянула мне коробочку и замерла, ожидая твоей реакции. Набережная была пустынна, только чайки кричали над рекой.
– Кольцо? – воскликнула я, – За что?
– Не за что. Просто для тебя. – Вероника опустила глаза, но коробочку не убрала. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я не умею говорить красиво, отец научил меня только деловым переговорам. Но это кольцо... оно для меня единственное, что осталось от мамы. И я хочу, чтобы оно было у тебя. Не как обязательство. Не как обещание. Просто как знак, что ты самый важный человек в моей жизни. Что бы ни случилось. Она наконец подняла глаза, и в них не было привычной брони – только голая, незащищенная надежда.
– Хорошо, я согласна, я возьму его. – согласилась я и протянула Веронике руку.
Вероника выдохнула, я даже не заметила, что она все это время задерживала дыхание. Она осторожно взяла кольцо из коробочки и надела его на мой палец, медленно, словно боялась ошибиться. Кольцо село идеально.
– Теперь ты моя, – сказала она и тут же поправилась: –То есть... я хотела сказать, что теперь ты со мной. Навсегда.
Она смотрела на кольцо на моей руке и не могла сдержать улыбки, той самой, редкой, которую я видела всего несколько раз за этот год. Закатное солнце отразилось в серебре, и камень на мгновение вспыхнул алым.
– Я никогда не сниму его. Никогда. Что бы ни случилось. Это будет как клятвой. Если сняли, значит больше никогда не оденем. – я усмехнулась.
– Никогда не снимешь? Даже если я... даже если мы... – Она не закончила, но я поняла и кивнула.
– Тогда и я поклянусь, – сказала она и сняла с шеи тонкую цепочку, на которой висело второе кольцо, точь-в-точь как твое. – Это кольцо отца. Он подарил его маме в день их помолвки. Я ношу его на шее, потому что боялась потерять. Но теперь... Она надела кольцо на свой палец и посмотрела на меня. – Я никогда не сниму его. И если когда-нибудь я его сниму, значит, я тебя недостойна. Договорились?
Солнце почти село за рекой. Чайки умолкли. На набережной не было ни души, только вы двое и два кольца, мерцающих в сумерках.
Закат догорал над Темзой, растекаясь по небу всеми оттенками огня и золота. У самого горизонта солнце плавилось в густом оранжевом сиропе, а выше переходило в розовый, потом в нежно-сиреневый и, наконец, в глубокий ультрамарин, где уже загорались первые робкие звезды. Река лежала неподвижно, как зеркало, и отражала все это великолепие перевернутым, чуть подрагивающим миром. По воде протянулась широкая золотая дорожка, от того самого места, где солнце касалось горизонта, до самого берега у ваших ног. Облака, редкие и легкие, были подсвечены снизу алым, будто тлеющие угли. Воздух был теплым и неподвижным, только легкий запах реки и скошенной травы с дальнего берега напоминал о том, что это не сон. Вдалеке, у моста, зажглись первые фонари, но здесь, на вашей скамейке, еще было светло ровно настолько, чтобы видеть лица друг друга.
После такого прекрасного вечера я вернулась домой слишком поздно. Родители в это время уже спали, поэтому я очень тихо и аккуратно прошла в свою комнату.
Закрыла дверь как можно тише и в темноте, не зажигая свет, опустилась на край кровати. В окно лился серебристый свет луны. Его было достаточно, чтобы разглядеть кольцо на пальце. Я поднесла руку к лицу и долго смотрела на него, все еще чувствуя тепло ее пальцев. Где-то внизу скрипнула половица, кажется, отец вышел попить воды, но через несколько секунд шаги стихли, и в доме снова воцарилась тишина. Я спрятала руку под подушку и уснула с улыбкой, которую никто не видел.
На следующее утро я проснулась от солнечного света, заливавшего комнату, и первое, что увидела это было кольцо на пальце. Оно никуда не делось. Я улыбнулась и села в постели, разглядывая его при дневном свете: тонкое серебро, крошечный камень, который сейчас казался не алым, а темно-рубиновым.
Снизу доносился голос матери, она обсуждала с домработницей воскресный обед. Отец, судя по звуку, включал кофемашину. Обычное утро, но сегодня все было иначе. Я спрятала руку под одеяло, когда в дверь постучали. Легкий, почти робкий стук.
– Марина? Ты уже проснулась? Там... к тебе пришли, – голос отца звучал странно: не встревоженно, но как-то по-новому, словно он сам не знал, как реагировать. – Вероника Новак стоит у ворот, она с цветами.
Услышав знакомое имя с припиской, что она с цветами, я быстро встала и вышла из комнаты, сбежала по лестнице, чуть не сбив с ног домработницу, вылетела на улицу. За воротами стояла Веронику с букетом белых роз – тех самых, что я когда-то дарила ей после экзаменов. Она выглядела необычно: без привычного строгого пиджака, в легкой светлой рубашке, и явно нервничала, переминалась с ноги на ногу и крутила в пальцах стебель. Увидев меня, она выдохнула и слабо улыбнулась.
– Доброе утро. Я знаю, что не предупредила. И что воскресенье – семейный день. Но я проснулась и поняла, что не могу ждать. Я хотела увидеть тебя. – Она протянула букет. – Это тебе.
– Мама дома, увидит, будет ругаться. – Усмехнулась и приоткрыла калитку, приняла букет цветов и вдохнула их аромат.
Вероника бросила быстрый взгляд на окна особняка и понизила голос.
– Может, тогда сбежим? Я взяла машину отца без спросу. Он будет в ярости, но я подумала: либо сейчас, либо никогда. У меня полный бак и абсолютно никакого плана. – Она заметила мое кольцо, я все еще держала букет, и серебро блестело на утреннем солнце, ее лицо озарилось той самой редкой улыбкой. Где-то в доме хлопнула форточка – кажется, мать все-таки заметила, что ты выскочила на улицу.
– Увидела, пойдем. – Сказала, когда услышала звук форточки, поэтому взяла Веронику за руку и вышла за пределы участка.
Вероника сжала мою ладонь и быстро повела меня к машине, к черному седану, припаркованному в тени старого дуба.
– Садись скорее, пока она не вышла с допросом. Я заблокирую двери и сделаю вид, что мы уже уехали. – Вероника открыла передо мной пассажирскую дверцу и, оббежав капот, нырнула на водительское сиденье. Двигатель заурчал, и машина плавно отъехала от обочины.
В зеркале заднего вида мелькнул ваш особняк и фигура матери, появившаяся на крыльце. Она стояла, сложив руки на груди, и явно собиралась звонить отцу. Вероника перехватила мой взгляд и усмехнулась.
– Ничего. Отец ее успокоит. У них там, кажется, намечается разговор про педагогику. – сказала я.
Она вырулила на главную дорогу и, не сбавляя скорости, спросила:
– Куда едем? Я помню, ты говорила про заброшенный маяк в часе езды отсюда.
– Давай куда угодно, все равно когда я вернусь, будут разборки.
Вероника кивнула и прибавила скорость.
– Значит, пусть разборки того стоят. Я знаю одно место, старая пристань к югу от города, там почти никого не бывает. Мы как-то проезжали мимо с отцом, и я запомнила. Там тихо, и маяк еще работает. – Вероника свернула на узкую дорогу, обсаженную тополями, и машина помчалась прочь от Лондона.
За окном проплывали поля, редкие фермы, старые каменные мосты. Я опустила стекло, и в салон ворвался теплый июльский ветер, пахнущий скошенной травой. Вероника время от времени бросала на меня короткие взгляды, не тревожные, а счастливые. Букет белых роз лежал у меня на коленях.
– Чего ты так смотришь?
– Потому что ты красивая. Особенно сейчас с цветами, с ветром в волосах. – Вероника усмехнулась и снова перевела взгляд на дорогу. – Я боюсь, что это все сон. Что я проснусь, и окажется, что ты не согласилась, что вчерашнего вечера не было, что кольцо – просто фантазия. Она помолчала и добавила тише: – Я никогда не была счастлива так, как сейчас. Это странное чувство и я даже не знаю, как с ним обращаться. Оно больше, чем я ожидала.
Машина въехала в тоннель из переплетенных ветвей, и в салоне на мгновение стало темно.
– Неправда, я живая и все это на самом деле происходит. – сообщила я Веронике сквозь темноту тоннеля.
Вероника выехала из тоннеля и, не отрывая взгляда от дороги, протянула правую руку и коснулась моей ладони, легко, почти невесомо, словно проверяя.
– Теплая. Живая. Настоящая. – Она убрала руку обратно на руль и улыбнулась, теперь уже без прежней тревоги, просто спокойно. – Значит, мне не приснилось. Спасибо, что подтвердила. А то я бы весь день сомневалась.
Впереди показался просвет между деревьями, а за ним – серебристая гладь моря. Маяк стоял на скалистом мысу, белый, с красной полосой, и его огонь еще горел, хотя солнце уже поднялось высоко.
– О, смотри, маяк, давай туда?
– Маяк? Конечно, давай. Я как раз хотела предложить. – Вероника свернула на грунтовую дорогу, ведущую к мысу, и машина, подпрыгивая на ухабах, покатила к морю.
Запах соли стал сильнее, ветер растрепал твои волосы, а букет на коленях слегка осыпался – один белый лепесток упал на сиденье. Вероника заметила и тихо сказала: Оставь. На счастье.
Через несколько минут она остановила машину у подножия маяка, старого, но ухоженного, с винтовой лестницей и смотровой площадкой наверху.
– Говорят, отсюда видно Францию в ясную погоду. Но даже если нет, вид все равно отличный. – Она заглушила двигатель и повернулась ко мне. – Идем?
Выйдя из машины и оглянувшись, я замерла пораженная открывшимся видом. Маяк стоял на высоком скалистом мысу, и отсюда, с высоты, море казалось бесконечным – серебристо-синим, искрящимся под утренним солнцем. Волны мягко разбивались о камни далеко внизу, оставляя белую пену на темных скалах. Горизонт терялся в легкой дымке. Вдоль берега тянулась узкая тропинка, поросшая дикими травами и редкими цветами. Пахло морем, солью и цветущим вереском. Чайки кружили над маяком, и их крики смешивались с шумом прибоя. Старый маяк, выкрашенный белым с красной полосой, возвышался над всем этим, и его огонь все еще горел. У подножия стояла деревянная скамейка, выцветшая от солнца и соленых ветров. Ни души вокруг.
– Красота какая. – сообщила я и села на траву рядом с обрывом.
Вероника опустилась рядом на край скамейки, сняла туфли и поставила их рядом.
– Красота. И тишина. Слышишь? Только море и чайки. В Лондоне я забываю, как звучит тишина – там всегда кто-то требует отчетов, звонков, решений. – Она помолчала и добавила, – Знаешь, когда я была маленькой, мама водила меня к морю. Я помню, как она стояла у кромки воды и говорила: „Смотри, Ника, море единственное, что не врет. Оно всегда такое, какое есть“. Я тогда не понимала, о чем она. А теперь, кажется, понимаю. – Она наклонилась, сорвала травинку и принялась вертеть ее в пальцах. – Марин, можно вопрос?
– М? Что такое?
Вероника отбросила травинку и повернулась ко мне, теперь уже без тени улыбки, серьезная и немного напряженная.
– Я знаю, что мы только вчера... ну, ты понимаешь. Что все это очень быстро. Но я хочу спросить прямо, потому что не умею по-другому. – Она сделала паузу. – Ты правда готова быть со мной? Не просто носить кольцо, а быть со мной, с моим отцом, с его бизнесом, с тем, что моя фамилия вызывает вопросы у твоей мамы. Я просто хочу знать: ты готова к такой жизни со мной?
– Милая, Никулечка, любимая моя. – Начала я, когда обернулась к Веронике лицом. – Я живу все эти годы под напряжением мамы стать педагогом, ты дала мне свет в моих серых буднях, спасибо тебе большое. Я никогда не сниму его. Никогда. Что бы ни случилось.
Вероника слушала меня, не перебивая, но ее лицо, обычно такое строгое, с острыми скулами и вечно поджатыми губами, сейчас было совсем другим. Голубые глаза, которые посторонние считали холодными, смотрели на меня с такой теплотой, что казалось, они светятся изнутри. Легкий румянец проступил на щеках, а от морского ветра несколько прядей выбились из ее всегда идеального пучка и теперь обрамляли лицо мягкими волнами. Она выглядела младше, беззащитнее и в то же время сильнее, чем когда-либо. В этот момент она была не дочерью Антона Новака, не наследницей логистической империи, а просто Вероникой.
Она тихо повторила клятву вместе с тобой и добавила свое, уже без дрожи в голосе:
– И если когда-нибудь я сниму свое – значит, я тебя недостойна. И ты не надевай свое обратно. Но я не сниму. – Она потянулась ко мне, а я поймав момент, чмокнула ее в губы.
Вероника вздрогнула от неожиданности, но уже в следующую секунду ответила на поцелуй. Мягко, неуверенно, словно все еще не верила, что это происходит. Ее губы были солеными от морского ветра, а ладонь, сжавшая твою руку, чуть прохладной. Когда вы отстранились, она открыла глаза не сразу, а когда открыла, в них стояли слезы.
– Вот теперь точно все, – прошептала она охрипшим голосом. – Теперь я знаю, что это не сон. Ты меня поцеловала. Настоящую. Такую, какая я есть. – Она уткнулась лицом в мое плечо и замерла, а ветер с моря накрыл вас обоих одеялом из запаха соли и вереска.
Такой хороший момент прервал телефон, что лежал в кармане кофты, когда я его достала, высветился контакт “папулик”, в сообщении было сказано, что пора ехать домой.
Вероника подняла голову с моего плеча и заглянула в экран. Она вздохнула и нехотя поднялась с травы, отряхивая брюки.
– Я знала, что это не может длиться вечно. Но боже, как не хочется уезжать отсюда. – Она подала мне руку и помогла встать. – Давай договоримся: мы вернемся сюда. Может, через месяц. Может, через год. Но обязательно вернемся.
– Жизнь длинная, а мы все с тобой успеем, родная моя.
Вероника улыбнулась в последний раз за это утро, но уже не той редкой улыбкой, а спокойной, уверенной, будто твои слова поставили все на свои места.
– Родная. Ты назвала меня родной. Знаешь, это звучит лучше, чем „Ваше высочество“. – Вероника подхватила с земли свои туфли и, не обуваясь, пошла к машине босиком по траве.
Машина мчалась по пустынным дорогам обратно к Лондону. Вероника вела молча, одной рукой держа руль, а другой мою ладонь. Когда впереди показались пригороды, она вздохнула.
– Сейчас начнутся пробки. И твоя мама, и мой отец, который, наверное, уже обзвонился, будут ругаться. Но я ни о чем не жалею.
Она остановила машину за два дома до моего, в тени старого каштана.
– Дальше я не поеду – если твоя мать увидит меня второй раз за день, будет скандал. Дойдешь сама? – сказала Вероника, а я кивнула головой. Ника повернулась ко мне и в последний раз взяла за руку. – Спасибо за это проведенное вместе время, Марина.