Светлый праздник детства

Первоклашка, первоклассник, у тебя сегодня праздник. Я не помню себя первоклассником. Вот который год эту песню слышу, который год пытаюсь воспроизвести те чувства в голове. Вообще ничего. Ну, есть старая фотка: у меня там видно, что пятно на рубашке возле воротника. Тогда материна Машка — она с нами в одном подъезде ещё жила — принесла в наволочке целую кучу шмоток своего подросшего Толяна, и больше половины — с «незначительными следами использования». Ну, где-то пятно, небольшое, зато тёмно‑коричневое. Где-то надрезан рукав ножницами — чуть‑чуть совсем. Где‑то дырка — то ли гвоздём выдрал, то ли ещё что. Вроде всё не очень заметное, везде по чуть‑чуть. Если принести футболку, а у неё рукава нет, — то ты сволочь. А тут… Ну, другого у него всё равно нет, хоть в этом походит. И вроде всё равно ты хороший человек. Но я заметил, что её Толян никогда не ходил в одежде с «брачком».

А что я тогда думал: хотел в школу, не хотел, чего ждал, — ни единого воспоминания.
Что точно помню про себя — знать не знал до последних двух недель, что мне куда‑то идти надо. Ну, мне никто не говорил, я и не знал. А потом приехала тётка двоюродная. Она вообще не к нам, она к брату матери приехала, а заодно вроде в гости зашла. Посмотреть, как живут маргиналы. Я так понял, она спросила у предков, в какую я школу пойду, а те то ли вопрос не поняли, то ли спохватились. Ну, короче, та школа, которая за забором, она уже переполненная была. И та, которая через два двора, тоже.

В итоге отдали сюда, в двадцать четвёртую. Идти в один конец минут сорок, но за десять лет привык. Можно на автобусе, но это пятьдесят рублей только до школы. А сорок минут - это дешевле, чем пятьдесят рублей. Район получше нашего. Не, не какой‑то там мажорский, просто тараканов почти протравили, и цветы около подъездов растут. Так, в целом, тоже нищета, конечно. Но мне бы лучше там, в одиннадцатой. Я так понял, там даже буфета нет, только бесплатные обеды — потому что спроса на булки и шоколадки никакокого. Напротив, правда, алкомаркет: туда бегают на большой перемене. Сначала за чипсами, ближе к выпуску — за пивом. А в двадцать четвертую, конечно, никто не подъезжает на «Гелике», но всё равно неприятно, чувствуется разница.

Хотя говорят, там травят жёстче. Тут хотя бы родителей вызовут, пальцем погрозят, если уж совсем жесть. А там что грози, что не грози — предки придут вряд ли, а детская комната милиции — это уже детская комната, больше, чем есть почти у всех из них, так что не пугает. Перспектив что с ней, что без неё — никаких. Так что, думаю, хорошо, что здесь.

Вообще я хотел после девятого уйти. Просто ума не хватило, как это сделать: ну, надо было идти, документы куда‑то подавать, потом что‑то отслеживать, потом ещё подавать. Медосмотр ещё, я помню, тоже не разобрался. Но это ладно, я вроде не совсем кретин. Просто несовершеннолетним надо было ходить с родителями, они должны были что‑то подписывать, всё такое. Я к матери раз подошёл, потом два подошёл… Потом на третий рявкнул Серёга, больше не подходил.

А в десятом недобор был: они стали с перепугу всем подряд названивать, кто ещё не пристроился никуда, — приносите, мол, просто паспорт, что‑то там ещё, вас зачислят. Я и принёс. Может, не надо было, но я просто не знал, что ещё сделать можно. Меня тогда даже похвалить умудрились — это нечасто случается. «Ты, мол, умный мальчик, ты справишься». А я не думаю, что я не справлюсь с программой. Я думаю, что это ещё два года сидеть на шее, которая всё время усиленно качается и норовит меня сбросить.

В этом году мы официально «старшаки». Это значит, что можно курить под окнами спортзала, а не за забором. Ещё это значит, что, если малой выглядит никому на хрен не сдавшимся, то у него можно что‑то отбить, и тебе за это особенно ничего не будет, потому что ты вышел ростом, а он пока нет. Но это редкое сочетание. Обычно кто никому не сдался, с того и брать нечего. Хотя Игорёк с Пашком находят эти исключения.

Ещё можно сосаться на лестнице. Не при всех учителях, но, например, у Медузы какой‑то внутренний тумблер. Если девятиклассница целуется, то ей только на панель и дорога. Если девчонка в десятом, то это уже «трогательная первая любовь». Я думаю, это что‑то личное. Либо просто маразм так проявляется.

Вика, видимо, тоже заметила этот прикол, потому что впервые на людях флиртует с Игорьком. Мне бы заткнуться и не оценивать чужие шмотки, но уж больно потешно: на голове два огромных банта, как у первоклассницы, а юбка дотянута чуть не до подмышек, чтобы быть покороче. Едва задницу прикрывает. Но ей точно ничего не будет: она там в каких‑то соревнованиях участвует, а нашей школе хвалиться особенно нечем. Поэтому есть каста неприкасаемых: они учатся в двадцать четвёртой, а ведут себя, как в одиннадцатой. В прошлом году Вика какую‑то девчонку затравила на год младше. Я сути вопроса не знаю, меня не посвящали, но та перевелась через два месяца, перед этим закатив огромную истерику в коридоре школы, — это точно. Слёзы, сопли, крики — всё было. Потом еще с месяц видео по всем чатам ходило. Смешно типа. Потом забыли

У Игорька с Пашком научный интерес другой — я. Раньше было прям хреново, потом они то ли выросли, то ли решили, что лучше один раз, но в цель, чем пятнадцать раз мимо. Поэтому сейчас подходят только если точно знают, что заденут. А в свободное время могут до кого‑то ещё докопаться, чтобы хватку не потерять.

— Дорогие, любимые наши дети, я хочу поздравить вас с чудесным праздником, — со звериным оскалом начала директор. — Как и каждый год, мы безмерно рады…

…Что вы приходите сюда, а значит, мы можем и дальше получать свою зарплату и не сдохнуть с голоду. Ещё больше мы рады, что от нашей школы ничего не ждут, а значит, можно задницу сильно и не рвать. Также мы невероятно счастливы, что вы в состоянии самостоятельно разобраться с любыми вопросами, не отвлекая нас от личных проблем.

Отдельную благодарность просила передать психолог, работающая из декрета, приходящая на работу один раз в неделю, чтобы попить чаю в учительской или раздать бестолковый тест на тему: «Угадай правильный ответ, чтобы не было проблем: ты целыми днями плачешь в туалете или находишься в полубезумной эйфории от всепоглощающего счастья безоблачного детства? Ты ведь не хочешь второй раз переписывать тест после уроков?»

— С праздником, наши дорогие дети и уважаемые родители! — со всех сторон раздались аплодисменты. Кто‑то даже вскрикнул от восторга. А, это Кирилл, её внук.

Потом были стихи в исполнении наиболее способных первоклашек. Наиболее способные делились на две группы: будущие Вики с Игорями, которые из кожи вон лезли, чтобы показать свой талант (их всегда легко узнать: все взрослые говорят про них: «Ну, этому только в театральное»), и те, кто вообще не понял, почему ему нужно что‑то бубнить со сцены, но слова аккуратно выучили. Значения половины из них не знали даже маленькие Вики и Игори.

Потом ещё одна речь, уже завуч. Она та же самая, что у директора, только между первым и вторым «с праздником» предложения местами поменяли. Тоже аплодировали. Уже чуть меньше — все устали, холодно, дождь собирается. Все как‑то скучковались больше, и я почувствовал знакомый запах перегара. Игорёк. Я не помню, когда, но день рождения у него в конце лета, двадцать какого‑то. Видимо, всё это время празднует. И морда красная, чуть опухшая. Наша гордость, футболист и активист. Думаю, сейчас будут на золотую медаль тянуть.

Как говорит наша классная: «Старательным ребятам и помогать приятно». Это переводится: «Своих любимчиков я всегда выручу, а вы там как‑нибудь на дне не сдохнете». Первоклашек опять выперли вперёд, теперь уже всех. Какая‑то девочка слёзы утирает, пацанёнок который раз пытается удрать в сторону родителей, двое зевают, но это никому неинтересно. Текст про то, как тут все любят детей, нужно произнести до конца. А сейчас — подарки для наших самых юных учеников. А, вот почему в фойе утром так апельсинами пахло. Я погреться заходил, пришёл совсем рано.

Наконец счастливых обладателей крошечных пакетов отпустили. Уже трое рыдали от счастья. Конечно, от счастья, а не от того, что их задолбали уже за эти полтора часа. Вокруг бегала истерически дружелюбная фотограф и все это снимала. Первый день чудесных школьных годов.

Пакет, кстати, помню из первого класса. Там были ручки с рисунками: мне повезло — досталась с Шреком. А Игорьку не уследили и дали с какой‑то принцессой. Там ору было… Ещё линейка, расписание уроков, на котором от ручки ничего не остаётся, шоколадка, сок и яблоко. Зачем‑то ещё был календарик, хотя дети не пользуются такими штуками. Но, видимо, до кучи, где‑то по рублю раздавали, они и взяли. Не знаю, почему запомнил. В этом году, видимо, вроде того, но с апельсином.

Наконец отпустили. Вернее, впустили внутрь. Нужно идти по кабинетам. Я всё отодвигаюсь, а от Игоря всё равно разит так, что тошнота подступает. Но возле него Пашок, Вика, Лиза, Ромка. Видимо, им нормально. Видимо, это у меня что‑то с носом, и я преувеличиваю.
У меня хорошее место — пятая парта, третий ряд. Если что не так, ну, типа, воняет от меня или нет чего‑то, что должно быть, то не очень заметно. Это самый дальний угол. Один в классе сижу я, Настя и Андрей. Почему Настя, я не знаю. Она не рыба не мясо, как все. У таких обычно есть какая‑то такая же подружка, с которой они в столовке сидят и в туалет ходят на перемене. А эта одна. Андрей бы, может, не хотел один сидеть, но он третий в своей компании и самый громкий. Поэтому учителя его посадили одного. Они раньше как‑то чередовались с Ромкой и Кириллом, а потом так осталось. Они прямо перед ним сидят, им нормально, ему тоже.

Раньше, до девятого класса, был ещё Денис. У него какая‑то болезнь, он по другим учебникам учился, но как бы в классе присутствовал. У этого название есть какое‑то, но я не помню. Интеграция, социализация… А, инклюзия. Я рекламу видел: там всё было очень красиво и романтично. А в жизни с ним просто никто не общался. И учителя ничего с этим не делали. Хотя, если бы начали делать, точно бы стало хуже. Видимо, даже у Игорька и Пашка какой‑то компас моральный есть, и его не трогали. Хотя он был более-менее нормальный, не тупее Ромки. Но Ромка типа как все, а тот был нет.

— Ребята, — это потому что первое сентября. Чем дальше учебный год, тем меньше вот этого киношно‑советского «ребята». Я только сейчас обратил внимание, что рядом с классной стояла девчонка. — Вы, наверное, слышали, что сорок вторую школу расформировали. Троих ребят перевели к нам. Возможно, временно. Это Полина, она будет учиться с нами. Ты хочешь что‑то сказать, Полина?

— Нет пока, — она пожала плечами.

— Тогда присаживайся, где тебе удобно, — кажется, классная отчаянно хотела соответствовать этой Полине. Даже приосанилась.

Я знаю, что такое сорок вторая школа. Ну то есть я оттуда ни с кем не знаком, конечно. Но это знают все. Если бы можно было построить здание из понтов, это было бы оно. Там все как на подбор — олимпиадники, юные учёные, молодые дарования. Это примерно как Игорёк и Вика, только у них реально есть шансы пробиться куда‑то ещё, а не только побыть крутыми в школе для отходов класса Б, где А — это одиннадцатая, Б — это двадцать четвёртая. И вот среди этих крутых они ещё что‑то сортировали. Там был конкурс в первый класс. Не то, что надо попадать в унитаз, есть ложкой и не биться головой о стол. Прям конкурс. И чем старше класс, тем сложнее попасть. Хотя все думали, что там всё то же, только ремонт крутой и покупные победы в конкурсах.

Не знаю, что у них на Олимпе случилось. Кажется, какие‑то жалобы, скандалы, но их в самом деле закрыли. Кто‑то говорил, что на время, что надо подождать, что они там что‑то в уставе пофиксят и заберут свои сливки общества домой. Но злорадничали после закрытия вообще все подряд. Даже материна Машка, хотя её Толику бы там даже на крыльце посидеть не дали. Как будто какая‑то лично их справедливость наступила. И вот теперь этих гениев — по обычным школам. Если они хотели раздать жертв для травли и повесить на них табличку «Пни меня», то им удалось.

Девчонка просканировала глазами «одиночек». Ну, выбор очевиден: к Насте, конечно, села. Мне кажется, она не нравится Насте. Но мне часто кажется, мне так сказали однажды. Может, правы.

Я плохо разбираюсь в одежде. Ну то есть я вижу, когда грязная или там дырка, например. А вот дорого, недорого, качественно, некачественно — не понимаю. Мне что за триста рублей футболка, что за тридцать тысяч. Но я как-то почувствовал, что то, что на ней, — это дорого. Наверное, потому что я понял, что такое, когда вещь «сидит как влитая»: не больше, не меньше. А ещё у неё волосы красивые. Не то, что там причёска какая‑то или что‑то такое. У неё хорошие волосы. Они прям блестят, как будто она в рекламе снимается.

Ещё я всегда смотрю в телефон, хотя у меня там ничего нет. Вай‑фай дома Серёга оплачивает. Больше того, пароль от нашего вай‑фая знает каждый обрыган на районе. Потому что Серёга не дерьмо и не жлоб. Но мне на телефон деньги не кладут. Серёга говорит: «Надо будет — дозвонюсь». Мол, интернет и всё такое учёбе мешают. Я игр накачал, они все бестолковые, но руки занимают. И вроде ты чем‑то там занят. Вроде ты тоже в телефоне.

— Итак, тема сегодняшнего урока мира — «Буллинг». Вы все знаете, что произошло в третьей гимназии, поэтому мы бы хотели поговорить с вами этот кейс… Мы знаем, что вы все хорошие ребята, поэтому… — заунывно начала классная. Когда что‑то типа такого говорят, главное — не смотреть в глаза учителю. Иначе он там начинает читать даже то, чего отродясь не было.

А что произошло в третьей гимназии, я знаю. Там просто нашлись взрослые люди, которые не стали прикрывать вялым лопухом. И всё. Нормально всё с пацаном, просто шум большой подняли. И теперь вроде как надо всем обсудить. А эта Наташка, которую Вика до публичной истерики довела, просто в другую школу ушла. Её обсуждать не надо. Это не кейс. Кейс — это про третью гимназию.