Рабочие радости
Площадка встречала Варю уже привычной летней духотой. Она вышла из машины, и жара ударила в лицо — липкая, тяжёлая, почти осязаемая. Варя закинула рюкзак на плечо, поправила лямку и направилась к служебному входу. Пропуск уже висел на шее. Она коснулась его пальцами, проверяя, на месте ли, и вошла на территорию фестиваля.
Площадка гудела. Рабочие сновали туда-сюда, техники возились с кабелями, звукорежиссёры проверяли оборудование. Варя сразу включилась в привычный ритм. Айпад в руках, глаза бегают по списку, голова уже прокручивает сотни деталей.
— Свет на главной сцене проверили? — спросила она в рацию, проходя мимо осветителей. — Хорошо. Звук на второй сцене? Держим в голове, что там будет выступать акустика, им нужен тихий мониторинг.
Она носилась по площадке, как маленький вихрь — тёмная, быстрая, неуловимая. Широкие шёлковые штаны развевались за ней, волосы летели следом, касались плеч, щёк, спины. Проверяла, всё ли на месте, не забыли ли чего. Сверяла списки — водила пальцем по экрану айпада, бормоча что-то себе под нос. Разговаривала с техниками — коротко, чётко, без лишних слов. Решала мелкие проблемы, которые возникали на пустом месте, как грибы после дождя.
— Прожектор слева поднимите на два метра, — бросила она в рацию тем же осветителям. — И уберите этот кабель, кто-то споткнётся. Я не хочу, чтобы на фестивале были травмы.
— Варь, у нас проблема с питанием на второй сцене, — окликнул её звукорежиссёр. — Там какая-то неполадка в распределительном щитке, электричества нет на половине приборов.
— Я поняла, — она уже бежала в ту сторону, на ходу проверяя список контактов. — Сейчас позвоню электрикам, они рядом. У вас есть резервный генератор?
— Есть, но он старый.
— Запускайте, — отрезала она. — У нас через час начинается выступление, я не собираюсь переносить его из-за какой-то проводки.
Она набрала номер электриков, и в ту же секунду в трубке раздался голос. Варя говорила быстро, отрывисто, перебивая собеседника. Потом сбросила вызов и переключилась на рацию.
— Электрики будут через десять минут. До их приезда — работаем на резерве. Свет выключить на втором ряду, там и так видно.
Она проверила всё, что можно было проверить. Место для прессы — готово. Туалеты — чистые, бумага есть, вода есть. Волонтёры — на своих местах. Сцена — чистая, без посторонних предметов. Каждый раз, когда она думала, что можно выдохнуть, появлялось что-то новое. Где-то отключился микрофон, кто-то забыл привезти стойки, какой-то артист потерял свой наушник. Но Варя справлялась. Она всегда справлялась. Потому что это была её работа. Её жизнь. Её единственное место силы, где она могла быть на высоте.
— Девушка! — снова окликнул её кто-то.
Она обернулась. Перед ней стоял парень — молодой, с гитарой за спиной, взъерошенный и нервный. Очередной малоизвестный артист, которого она видела впервые.
— Чем могу помочь? — спросила она сухо, не отрываясь от айпада.
— Я потерял медиаторы, — сказал он, виновато улыбаясь. — Запасных нет. Вы не знаете, где можно найти?
Варя вздохнула, сделала пометку в блокноте и указала на павильон слева.
— Там, за сценой, есть техническая палатка. Попроси у звукарей, у них всегда есть запасные. Если нет — скажи, что Варвара разрешила взять из её ящика. Второй ряд, левый угол.
Парень облегчённо выдохнул, но не уходил. Он смотрел на неё с каким-то странным любопытством.
— Слушай, — сказал он, наклоняя голову. — Ты чего такая напряжённая? Расслабься! Фестиваль ведь! Кайфуй!
Варя подняла на него взгляд — чёрная линза смотрела холодно, непроницаемо.
— Я на работе, — ответила она ровно. — Некогда веселиться.
— Ну ладно, — он не сдавался. — Может, после фестиваля выпьем кофе? Ты, я, закат... я знаю одно место...
— Я не пью кофе с кем попало, — оборвала она его, даже не улыбнувшись. — И вообще, не пью.
Она развернулась и ушла, оставляя его стоять с открытым ртом. Такие предложения она слышала каждый день. Каждый фестиваль. Каждый концерт. Мужчины думали, что если она работает в этой сфере, то она доступна. Что её улыбка — приглашение. Что её профессионализм — просто игра. Но Варя давно научилась ставить их на место. Быстро, чётко, без сантиментов.
Она шла по площадке, сжимая в руках айпад, и чувствовала, как внутри закипает привычная горечь. Иногда, в редкие минуты слабости, она позволяла себе помечтать. Представить, что она может познакомиться с кем-то нормальным. Что кто-то подойдёт к ней не потому, что она организатор, а потому что она просто Варя. Что кто-то увидит в ней не скалу с железным характером, а ту самую лесную девочку, которая скучает по дому и хочет, чтобы её обняли. Она мечтала о том, чтобы однажды кто-то пригласил её выпить кофе — и она согласилась бы. Без страха, без оглядки на Андрея, без этого липкого чувства вины, которое он вбивал в неё годами.
Но реальность была другой. Андрей стоял между ней и любым проявлением нормальной жизни. Его ревность, его контроль, его манипуляции — они ограждали её от всего мира. Она боялась даже улыбнуться кому-то на фестивале, потому что знала: если Андрей узнает, дома будет скандал. Она боялась общаться с мужчинами, даже просто по работе, потому что каждый раз, когда она задерживалась на площадке, он обвинял её в измене. Каждый раз, когда она говорила о коллегах, он находил повод для ревности. Варя научилась жить в этой клетке. Научилась ставить барьеры, отшивать всех, кто пытался приблизиться. Потому что это было проще. Безопаснее. Так она защищала не только себя, но и того, кого могла впустить в свою жизнь. Она не хотела втягивать никого в свой кошмар.
Она шла вперёд, не оборачиваясь. Внутри было пусто. Только привычная усталость и глухая тоска по чему-то настоящему. По свободе. По теплу. По тому, кто сможет разглядеть её за линзой и маской. Кто не испугается её шрамов, которые не на коже, а глубоко внутри.
Но пока она была одна. И это было проще. Это было безопаснее.
Варя поправила лямку рюкзака, сжала пальцы на айпаде и пошла дальше — проверять, контролировать, решать. Работа всегда ждала. Работа не предавала.
Сцена постепенно заполнялась звуками. Первые группы начали выступать. Сначала мелкие, неизвестные — кто-то играл неплохо, кто-то откровенно фальшивил. Но публика танцевала, хлопала, радовалась. Фестиваль жил своей жизнью.
Варя наконец выдохнула. Основная работа была сделана. Теперь можно было перевести дух.
Она нашла Юлю — свою коллегу, рыжую, весёлую, с карими глазами, в которых всегда горел огонь. Юля была одной из немногих, кто понимал Варю без слов. Она так же любила контроль, так же носилась по площадке, так же уставала до чёртиков, но никогда не жаловалась.
— Варь, ты жива вообще? — спросила она, протягивая ей бутылку воды.
Варя взяла, сделала глоток — холодная вода обожгла горло, прочистила мысли.
— Жива, — выдохнула она. — Дай пять минут, и я готова бежать дальше.
— Ты как ебанутая бегаешь, — улыбнулась Юля. — Остановись хоть на секунду. Подыши.
Варя посмотрела на неё. Чёрная линза скрывала всё, что она чувствовала, но Юля умела читать её без слов. Она просто взяла Варю за руку и сказала:
— Идём. Всё под контролем, я проверила. Ты сделала всё, что могла. Сейчас просто поедим.
Они направились к фудтракам. Выбрали вагончик с шаурмой — там была самая длинная очередь, значит, самая вкусная. Девушки получили свои порции бесплатно, как работники фестиваля, и устроились на скамейке в тени.
Варя откусила кусок и закрыла глаза от удовольствия. Соус капнул на палец, она облизала его и усмехнулась.
— Никогда так кайфово не ела шаурму, — сказала она, жуя с явным наслаждением.
Юля рассмеялась, запрокинув голову. Её рыжие волосы блеснули на солнце.
— И не говори. Ещё бы Мия Бойко не орала так громко со сцены, было бы просто сказочно. Ты слышала, как она без фонограммы поёт? Это же просто треш!
— Слышала, — Варя улыбнулась — клыкастой улыбкой, с блеском смайла. — Я уже подумываю попросить звукарей убавить её вокал. Но она же и без микрофона всех переорёт.
— Да это жесть, — рассмеялась Юля. — Я не очень хотела на её сольник.
Они пообедали в компании друг друга, болтая о работе, о музыке, о том, кто сегодня будет выступать. Варя чувствовала, как напряжение отпускает. Рядом с Юлей она могла быть собой. Настоящей. Без линзы.
Их дружба была больше, чем просто коллегиальные отношения. Они познакомились 2 года назад на одном из фестивалей — обе зелёные, обе неопытные, обе готовые сожрать этот мир. Юля тогда только переехала в Москву из небольшого городка под Рязанью, такая же дикая и свободная, как и Варя. Они столкнулись в техническом коридоре, разлили Юлин кофе на чей-то пульт и с тех пор стали неразлучны. Юля была единственным человеком, который знал всё. Про Андрея, про его манипуляции, про то, как Варя боится уйти. Сначала она пыталась давать советы — агрессивные, настойчивые, как и сама Юля. Говорила: «Варь, да пошли ты его нахер! Ты же сильная! Ты справишься!». Она злилась, ругалась, чуть ли не силой пыталась вытащить подругу из этих отношений. Но Варя не шла. Она боялась. Боялась за кота, боялась угроз, боялась остаться совсем одной. Со временем Юля смирилась. Она перестала давать советы, просто приняла Варю с её тараканами, со всей этой болью, которую та носила внутри. Она просто была рядом. Всегда. Звонила в три часа ночи, когда Варя плакала в ванной. Привозила еду, когда та забывала поесть. Обнимала, когда внутри всё рушилось. Она ждала. Ждала, когда Варя сама соберётся с силами. Ждала, когда та наконец решится уйти. Она была её якорем. Её спасательным кругом. Её единственным настоящим другом в этом огромном, чужом городе.
К закату работы заметно поубавилось. Основные технические вопросы были решены, сцены работали, звук не подводил. Девушки просто ходили от одной сцены к другой, слушали песни, иногда танцевали, подпевали, смеялись. Это был главный плюс работы фестивальным организатором. С утра мучаешься, пару дней до этого вообще не спишь, переживаешь каждую мелочь, решаешь тысячу проблем. А потом наступает вечер. И ты можешь кайфануть. Под хорошую, иногда не очень хорошую, музыку. И тебе за это ещё и заплатят.
— Варь, смотри, — Юля ткнула её локтем в бок. — Закат какой. Боже, ну красота же.
Варя подняла голову.
Золотой час наступил незаметно. Вся площадка залилась оранжевым светом — тёплым, густым, почти осязаемым. Он стекал с неба, обнимал сцену, ложился на лица зрителей. Сцена выглядела как кадр из старого фильма — всё в золоте, в медовых оттенках, в мягких тенях. Варя замерла, глядя на это. Она любила закаты. Они напоминали ей о доме.
И именно в этот момент она услышала что-то такое, что заставило её сердце пропустить удар. Знакомый голос. Тёплый, чуть хрипловатый, с той самой грустинкой, от которой в подростковом возрасте у неё сжималось всё внутри. Давно забытый, но такой родной, будто она только вчера слушала его в наушниках, лёжа на кровати и глядя в потолок.
О да. «В другой раз».
Варя замерла. Мурашки побежали по коже, по спине, по рукам, по самым кончикам пальцев. Она забыла, как дышать. Голос Семёна Лескова разносился по площадке, и он был таким же, как в её памяти. Тёплым. Пронзительным. Трагичным. Он заполнял всё пространство, заставлял людей замолкать и слушать.
Воспоминания нахлынули волной. Подростковые годы. Бессонные ночи, когда она лежала в своей комнате в Карелии, смотрела в тёмный потолок и слушала его песни. Школа. Первая влюблённость, которая, конечно же, была не взаимной. Слёзы в подушку. И он. Его голос, который был с ней всегда. В самые тёмные ночи, когда казалось, что никто не поймёт. Он понимал.
Варя стояла у сцены, смотрела на него. Семён стоял в золотом свете заката, с гитарой в руках, и пел. Его голос был таким же — надломленным, честным, до мурашек. В нём слышалась боль, но в ней была красота. Была надежда. Была жизнь.
— Ооо, Лесков, — протянула Юля, прищурившись и глядя на сцену. Её голос был полон узнавания и лёгкого удивления.
— Тоже знаешь? — Варя повернулась к ней, улыбаясь краем губ.
— Конечно! — фыркнула Юля, закатывая глаза. — Я в 17 лет ревела под его песни так, что соседи вызывали полицию. Думали, меня кто-то режет. А я просто лежала на ковре и слушала «В другой раз» в наушниках.
— О боже, — засмеялась Варя. — Тоже такое было.
— Да ладно?! — Юля схватила её за руку. — А я думала, ты только под что-то типа Vspak'а страдала!
— И под Vspak'а тоже, — призналась Варя. — Но Лесков — это было что-то другое. Он как будто читал мои дневники. Я вообще-то в 14 лет под него полгода рыдала из-за какой-то безнадёжной любви к старшекласснику. Он даже не знал, что я существую.
— Ой, Варь, ну ты даёшь, — Юля засмеялась. — А я в 17 просто страдала от того, что жизнь несправедлива. Он пел — я плакала. Идеальный тандем.
Варя улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Смех Юли был заразительным, и она не могла не улыбнуться в ответ.
— Ну тогда — пойдём поближе, — сказала она, кивая на сцену. — А то стоим в стороне, как будто мы слишком крутые для ностальгии.
Юля уже тащила её вперёд, пробиваясь сквозь толпу.
Они стояли у сцены, слушая каждую песню. Варя иногда подпевала — тихо, почти беззвучно, чувствуя, как старые строки сами слетают с губ. Она знала этот голос наизусть, знала каждую интонацию, каждый переход, каждую паузу, где Семён делал тот самый надрывный вдох, от которого по коже бежали мурашки. Юля улыбалась, подпевала вместе с ней, иногда громче, иногда фальшиво, но с таким искренним удовольствием, что Варя не могла сдержать улыбку. Они выглядели как две девчонки, сбежавшие с урока, а не как организаторы, уставшие после долгого дня.
Внутри поднималось что-то странное. Что-то, что она не могла объяснить. Тёплое, чистое, почти забытое. Золотой час обнимал сцену — оранжевый, густой, почти осязаемый. Свет ложился на лицо Семёна, делал его черты мягче, скрывал тени под глазами, превращал его татуировки в тёплые рисунки на коже. И в этот момент он казался не артистом на сцене, а кем-то живым. Настоящим. Почти родным.
Варя чувствовала, как сердце бьётся в такт его голосу. Как слова песен касаются чего-то внутри, что она так долго прятала. Как слёзы подступают к глазам — не от боли, нет. От благодарности. За то, что он был. За то, что он остался. За то, что его голос когда-то спас её от одиночества, а сейчас — снова напомнил, что она жива.
Юля повернулась к ней, и в её карих глазах горел тот же огонь — детский, беззаботный, полный радости. Они встретились взглядами и одновременно улыбнулись. Та самая улыбка — клыкастая, со сверкающим смайлом в губе, которую Варя не могла скрыть даже в самые трудные дни. Юля рассмеялась — громко, звонко, запрокинув голову, и её рыжие волосы вспыхнули в закатном свете, как пламя.
— Варь! — крикнула она сквозь музыку. — Я сейчас расплачусь! Это же просто...
— Я знаю, — ответила Варя, сжимая её ладонь. — Кайф.
Они обнялись, прижимаясь друг к другу, смеясь и подпевая одновременно. Юля трясла головой в такт музыке, её рыжие кудри летели во все стороны, а Варя чувствовала, как тепло её тела, её смех, её присутствие наполняют её чем-то большим, чем просто работа. Чем-то живым. Они стояли, обнявшись, и просто жили этим моментом. Не думая о том, что до полуночи им ещё разгребать всю площадку, аппаратуру, технику. Не думая об Андрее, о работе, о проблемах. Только музыка. Только свет. Только они вдвоём, как два подростка, которые снова почувствовали себя свободными.