Глава 4. Не для меня.
Я лежала, зарывшись лицом в подушку, и слушала, как дом просыпается без меня. Из кухни доносились привычные, почти ритмичные звуки: приглушенный звон посуды, когда мама в спешке собирала завтрак, и сухой стук дверцы холодильника. Эти звуки не будили, а скорее баюкали, создавая иллюзию полной безопасности.
Слышно было, как мама что-то тихо напевает себе под нос, затем раздался металлический лязг ключей — самый главный сигнал того, что дом скоро опустеет. Щелчок входной двери, и наступила та самая звенящая тишина, в которой я наконец-то смогла полностью расслабиться, чувствуя себя в безопасности в своей комнате.
Спустя какое-то время тишину нарушил звук открывающейся двери. Вернулись папа с сестрой. Я замерла, прислушиваясь к голосам из коридора.
— ...да, я говорю тебе, этот цвет тебе гораздо больше подойдет, — раздался голос отца. Он звучал непривычно мягко, почти ласково. В нем не было ни капли того металла, к которому я привыкла. — Пап, ну ты что, я всё равно возьму синий! — послышался звонкий, беззаботный смех сестры. — Ну ладно, упрямица, — в голосе отца проскользнула легкая, добрая усмешка. — Пойдем, разберем покупки, а то всё в прихожей валяется.
Я слушала это, и внутри неё что-то сжалось. Этот голос был мне знаком, но он никогда не предназначался для меня. Я смотрела на дверь своей комнаты, как на единственную преграду между собой и этим «другим» миром, где папа может быть добрым.
Я медленно открыла дверь и вышла в коридор, надеясь, что эта волна спокойствия накроет и меня. Я даже успела набрать воздуха в легкие, чтобы что-то сказать, но не успела.
Как только взгляд отца пересекся с моим взглядом, выражение его лица изменилось за доли секунды. Мягкие морщинки у глаз разгладились, челюсть сжалась, а в глазах вспыхнуло привычное раздражение, словно одно мое появление в коридоре было личным оскорблением.
— Ты почему до сих пор не встала?! — громыхнул он, и этот звук буквально ударил по ушам. — Весь дом на ногах, а ты дрыхнешь, как сыч! Совсем совесть потеряла? Живо приведи себя в порядок и убери этот бардак в комнате, чтобы я больше не видел этого свалки!
Сестра мгновенно замолчала, её смех исчез, она просто отступила на шаг назад, становясь невидимой. Я почувствовала, как внутри всё обрывается. Всего секунду назад этот человек был любящим отцом, а теперь перед мной стоял чужой, разгневанный мужчина, который ненавидел во мне всё.
Я не ответила. Я не смогла. Слова застряли в горле комом, который душил меня, не давая сделать даже один полноценный вдох. Я просто развернулась и почти вбежала в свою комнату, захлопнув дверь — не громко, чтобы не спровоцировать новый взрыв, а осторожно, словно закрывая за собой шлюз, отделяющий меня от этого кошмара.
Оказавшись в четырех стенах, я прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, обхватив колени руками. В комнате всё еще пахло сном и утренним теплом, но теперь это казалось издевкой. Я смотрела на свои вещи, на одежду на стуле — тот самый «бардак», который стал поводом для ярости отца. Мне казалось странным и пугающим, что такие мелочи могут вызвать в человеке столько ненависти.
*Почему?* — этот вопрос пульсировал в висках. — *Что я сделала такого? Чем я хуже сестры?*
Я не плакала в голос — в этом доме громкие слезы считались признаком слабости или «истерикой», за которую могли наказать еще сильнее. Я плакала тихо, почти беззвучно. Только плечи мелко дрожали, а по щекам катились горячие слезы, оставляя влажные дорожки. Чувствовала себя прозрачной, ненужной, будто я была лишь помехой в этом идеальном мире, где папа любит всех, кроме меня...
В какой-то момент тишину комнаты нарушил резкий, короткий звук уведомления. Телефон, лежавший на кровати, коротко завибрировал.
Я вытерла лицо рукавом кофты и с неохотой потянулась к экрану. Это было системное напоминание в календаре, которое я сама поставила несколько недель назад:
Завтра — День Рождения Карины!
*«Боже, я же еще ничего не купила!»*.
Я поднялась с пола, всё еще всхлипывая, но уже с какой-то механической решимостью. Нужно было быстро привести комнату в порядок, чтобы отец не вошел снова.
###
Когда я застегивала замок сумки, дверь тихо приоткрылась. В комнату заглянула сестра. Она смотрела на меня с тем самым выражением лица, которое я теперь ненавидела больше всего — с искренним сочувствием и мягкостью. В её глазах не было и тени того гнева, с которым отец только что разговаривал со мной. Для неё он был добрым, понимающим, любящим. Для меня же он оставался человеком, способным уничтожить одним словом.
— Элина... — тихо позвала она.
Я не обернулась. Я не хотела слышать её голоса, не хотела видеть её жалость, которая в этот момент ощущалась как издевательство. Любое слово, сказанное ею сейчас, казалось мне фальшивым, потому что она никогда не поймет, каково это — быть мишенью для его ярости, пока она сама купается в его нежности.
Я намеренно проигнорировала её, создавая между нами невидимую, но непробиваемую стену. Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и нацепила на лицо маску абсолютного спокойствия. Это была моя единственная защита — если я не покажу своих эмоций, если я останусь холодной и закрытой, он не сможет ударить по мне снова.
Не сказав ни слова, я прошла мимо сестры, едва коснувшись её плечом, и вышла из комнаты. Я не смотрела по сторонам, не искала взглядом отца. Я просто шла к выходу, чувствуя, как за спиной остается дом, который давно перестал быть для меня местом безопасности.
Я вышла на тротуар, чувствуя, как свежий уличный воздух наконец-то вытесняет из легких удушливую атмосферу нашего дома. В руках я сжимала маленькую коробочку. В ней лежала цепочка — тонкая, изящная, именно та самая, которую Карина так давно хотела.
Зайдя в первый попавшийся магазин, я купила холодную газировку. Ледяной напиток немного привел меня в чувство, но мысли всё равно возвращались назад. Я дошла до парка и опустилась на одну из дальних скамеек, где вокруг не было людей. Только здесь, в тишине, я позволила себе перестать быть «сильной».
Я искренне хотела, чтобы сестра была счастлива.
Агата была красива той особенной, гармоничной красотой, которая всегда привлекает внимание. У неё были волосы средней длины, густые и темные, которые мягкими волнами ложились на плечи. Но самое главное — это её глаза. Яркие, пронзительно-зелёные. Такие же, как у отца.
Когда я смотрела на неё, я видела в её лице отражение того человека, который только что кричал на меня. И в этом была самая большая несправедливость. Для отца Агата была не просто дочерью — она была его продолжением, его улучшенной версией. Эти общие зеленые глаза стали для него невидимой связью, которая делала Агату «своей».
А я... я была другим зеркалом. В моих глазах он видел свои ошибки, свои слабости или, может быть, что-то такое в себе, что он ненавидел. Поэтому он злился. Поэтому он кричал.
Я сжала банку с газировкой так сильно, что металл жалобно хрустнул. Это было так несправедливо. Я глубоко вздохнула. Мне не хватало воздуха, не хватало простых, бессмысленных прогулок до рассвета или просто громко смеяться, не оглядываясь на дверь, за которой в любой момент может раздаться тяжелый голос отца. Мне катастрофически не хватало свободы — той самой, которая начинается там, где заканчивается контроль и вечное «ты должна».
Тишину парка нарушил резкий вибросигнал телефона, достав его из кармана. На экране светилось сообщение от Карины.
*«Как дела? Всё в силе или у тебя, как обычно, нет времени?»*
Я смотрела на эти строки, и в груди что-то болезненно сжалось. Карина была одной из немногих, кто знал меня настоящую, но даже она начала привыкать к тому, что я часто «пропадаю» или отменяю встречи в последний момент.
Короткая пауза, после которой я мгновенно напечатала ответ:
«Всё в силе. Буду свободна чуть позже, спишемся!»
Отправив сообщение, я почувствовала легкий прилив сил. Эта переписка была как тонкая ниточка, связывающая меня с миром, где я не была «неправильной дочерью» или «тенью сестры». Там я была просто Элиной.
Я медленно поднялась со скамьи, выбросила пустую банку из-под газировки в урну и направилась в сторону дома.
Когда я переступила порог дома, меня встретила гробовая тишина, на моих губах появилась слабая, почти облегченная улыбка.
Не спеша прошла в свою комнату и осторожно положила коробочку на полку. Подойдя к зеркалу, я начала прихорашиваться, тщательно подбирая одежду и поправляя волосы. Каждый мазок косметики, каждый аксессуар был для меня маленьким спасением.
Я больше не хотела думать о несправедливости, о зеленых глазах сестры или о холодности отца. Сейчас существовала только я, вечерний город, Карина и подруги.
В последний раз взглянула на дверь, убедилась, что в коридоре всё так же тихо, и, легко прикрыв за собой дверь дома, вышла навстречу той свободе, по которой так отчаянно тосковала.