Проклятие дракона

За двойными дверями из сандалового дерева стояла неестественная тишина. Не та благоговейная, что бывает в присутствии императрицы, а мёртвая - когда даже фимиам в курильницах, кажется, перестал подниматься к потолку. Евнухи застыли истуканами, боясь вдохнуть. Драконьи фонари горели, но их свет почему-то не достигал порога - он обрывался, словно наткнувшись на невидимую стену. Откуда-то снизу, из-под двери, тянуло сыростью и железом. 

Я стояла над своим трупом и смотрела, как Император улыбается. 

— Ты сама во всем виновата, — говорит он, и в его голосе нет ни капли сожаления. Словно перед ним не бездыханное тело законной супруги, а случайная грязь под подошвой. 

Ма Юэ с сияющей улыбкой подходит к короне императрицы. Та, что еще утром была на мне, теперь лежит на алой подушке. Она поднимает её, любуясь игрой камней, и неторопливо надевает на себя. 

— Как я выгляжу? — кокетливо спрашивает она, поворачиваясь. 

Чен Цзян смотрит на неё так тепло, как никогда не смотрел на меня. В его глазах — мягкость, почти нежность. Он улыбается и отвечает: 

— Моей любимой подходит всё. А корона императрицы — особенно. 

Ма Юэ подходит к нему, и он тут же заключает её в объятия. Она прижимается к его груди, и в её голосе звучит наигранная печаль: 

— Мне так жаль... Мы не успели порадовать императрицу счастливой новостью. Она ведь так хотела наследника... 

Она говорит обо мне — о той, кто сидит на холодном полу с открытыми, ничего не видящими глазами. 

Чен Цзян гладит её по животу, ещё плоскому, но уже хранящему их тайну. 

— Эта непочтительная женщина не достойна знать, что моя любимая под сердцем носит наследника империи. 

Они смеются. Обнимаются. И, не оборачиваясь, покидают комнату. 

Император лишь бросает слугам: 

— Немедленно очистить покои от этой грязи. 

От этой грязи. От меня. 

А я продолжаю смотреть на своё тело. Сижу, обмякнув, будто марионетка с обрезанными нитями. Руки лежат на полу, пальцы безжизненно подогнуты. В распахнутых глазах застыла пустота. Они смотрят, но больше не видят ни стен, ни света, ни этих мерзких лиц. Волосы небрежно спадают на лицо, а из приоткрытых губ, извиваясь, течёт алая кровь, теряясь в складках одежды. Но тем не менее лицо спокойное. Даже смерть не смогла исказить его в ту гримасу ужаса, которую они, наверное, ждали. 

Мне кажется, я заледенела. Меня будто сковало диким холодом, что идёт не снаружи, а изнутри — из той пустоты, где раньше билось сердце. 

Я терпела всё. Была честной. Справедливой. Верной. Но не любимой. 

Мой конец оказался не сказочным. Не подобающим императрице. Я оказалась пешкой в чужой игре. Фигурой, которую подвинули, использовали, а когда путь освободили — просто стёрли с доски. 

Мой ребёнок оказался ненужным препятствием в их грязной любви. 

Его убили просто так. Просто потому, что он пожелал, чтобы эта пустая, лживая девка стала императрицей. На моих глазах. Его убили собственные руки родного отца. 

Ему было три месяца от роду. 

Разве он заслужил смерть? 

Я немного пережила его. Сама отравила себя. Мне не жаль. После смерти ребёнка Ма Юэ ещё пару раз подставляла меня — подкидывала запретные вещи, шептала императору о моём неуважении. За что меня наказывали ударами палок. Чен Цзян смотрел на это сверху вниз, а на его коленях улыбалась Ма Юэ. Но мне не было больно. Я смотрела на них стеклянными глазами и лишь проклинала. Эти мучения не пожелаю пережить никому. 

Хотя нет. 

Пусть Чен Цзян и Ма Юэ мучаются также. Пусть каждый день их счастья отравляет яд воспоминания о том, что они сделали. Пусть их наследник умрёт в утробе или родится с проклятием на устах. Пусть дворец, который они так жаждали, станет для них гробницей. 

Пусть будет проклят этот дворец! Пусть проклят будет весь род Чен! 

Меня зовут У Юэлин. И я проклинаю тот день, когда впервые вошла во дворец. Хотя тогда, в начале, всё было иначе. 

Отец всегда говорил мне: «Дочь генерала не имеет права на слабость». Человек серьёзный и ответственный, он поднимал армию на заре, сам проверял дозоры, сам грыз чёрствый хлеб в походах. Под его строгим надзором враги даже не смотрели в сторону нашей империи. Наш род был щитом, а я — его гордостью. 

За боевые заслуги престарелый император Чен Хао даровал мне — дочери генерала — брак с наследным принцем Чен Цзяном. Я до сих пор помню свадебную процессию. Весь город усыпали цветами. Я ехала в паланкине, расшитом золотыми нитями, чувствуя на себе тысячи взглядов — завистливых, восхищённых, испуганных. Это был великий праздник. Я вошла во дворец с почестями и достоинством, как и подобает будущей императрице. 

На пиру отец плакал. Я видела это краем глаза — как он украдкой смахивает слезу, делая вид, что в глаз попала пылинка. Он пролил слёзы счастья. Мне тогда показалось, что сама жизнь переменилась: будто зимой на голых ветках распустились цветы. Я поклялась себе, что не посрамлю его имени. 

Как подобает жене наследника, соблюдала все правила до последней запятой. С почтением относилась к действующей императрице — госпоже Линь Ай, женщине с печальными глазами и добрым сердцем. И императрица, и сам император не обделили меня своей любовью. Они уважали мою семью, уважали меня. Чен Хао - отец Чен Цзяна - часто говорил: 

— Ты, Юэлин, — золотое сердце империи. Береги сына. 

Мне казалось, мы живём в мире и согласии. Пока на порог нашего дома не пришла беда. 

Поздней зимой император слёг. Болезнь пронзила его быстро — ещё неделю назад он сам принимал доклады военных советников, а теперь лежал в испарине, бледный, как полотно. Придворные лекари разводили руками, прятали глаза и бормотали что-то о «возрасте» и «истощении жизненных сил». Ничего не могли сделать. Императрица Линь Ай каждый день молилась над его ложем. Она не спала, не ела, только сжимала его руку своими тонкими пальцами. Однажды я застала её в полной тишине — она что-то шептала ему на ухо, а по её щекам текли слёзы. Чужая боль была мне неведома, но в тот миг я поняла, что такое настоящая любовь. 

В это время Чен Цзян — мой муж, которого война и политика превратили в сурового мужчину — взял бразды правления на себя. Он заседал с министрами до глубокой ночи, подписывал указы, принимал гонцов. Я же занялась гаремом. Кто-то должен был держать эту огромную, жужжащую как улей, машину в порядке. 

Каждое утро я навещала императора в его покоях — он уже плохо узнавал людей. Потом шла к обессиленной, почти прозрачной императрице. С ней мы пили горький чай и не говорили ни слова. Тишина нас объединяла. Мне пришлось резко сменить её величество. Взять на себя то, что она делала с лёгкостью, а я — с тяжестью на сердце. Но гарем не должен повязнуть в проблемах. Сплетни, интриги, недовольство — всё это я гасила своей волей. Служанки шушукались за моей спиной: «Императрица У родилась с железным стержнем внутри». Может быть. 

С мужем мы стали видеться реже. А когда всё же встречались — его глаза были наполнены усталостью и грустью. Я лишь молча позволяла ему уткнуться лицом в мои волосы, обнимала его за плечи. Он падал в мои объятия, будто это самая крепкая стена, которая не пропустит ни одного врага. 

Однажды он прошептал: 

— Если бы не ты, Юэлин... я бы сломался. 

Я ничего не ответила. Просто гладила его по спине, чувствуя, как бьётся его сердце. Сердце будущего императора, которое пока принадлежало только мне. 

Спустя тринадцать дней император Чен Хао умер. 

Похороны, коронация нового императора — всё смешалось в один долгий, серый, беззвучный кошмар. Меня возвели в ранг действующей императрицы. Моя свекровь, мать государя, стала вдовствующей императрицей. 

Каждый день, приходя на поклон, я видела, как её глаза теряют жизнь. Хотя нет — казалось, что она умерла вместе с императором, а сейчас просто медленно погибает её тело. Она не жаловалась, не плакала прилюдно. Она просто сидела у окна и смотрела в сад, где они когда-то гуляли вдвоём. Это была настоящая любовь. Такая, о которой пишут в книгах, но редко встречают наяву. 

Я занималась гаремными делами. Бумаги, распоряжения, бесконечные просьбы и жалобы. Теперь надо было открывать набор новых наложниц для нового императора — таков закон, традиция, долг. 

Чен Цзян даже глазом не хотел смотреть на новых девушек. Когда я показывала ему портреты, он отворачивался и говорил: 

— Не сейчас, Юэлин. 

Он превратился в скалу. Посвящал всего себя империи, забывая об отдыхе, о еде, о том, что человеку нужно иногда просто... жить. А ночью он утешался в моих объятьях. Я лишь тихо принимала его, чувствуя, как дрожит его большая сильная рука, когда он сжимает мою ладонь. 

«Пройдут дни, недели, месяцы — и всё вернётся в нужное русло, — уговаривала я себя. — Душевные раны затянутся. Боль притупится. Все, наконец, вернутся в равновесие». 

Так устроена наша жизнь. 

Каждый день я приходила в храм предков и на коленях молилась о счастливом перерождении души императора Чен Хао. Он был хорошим человеком. При нём люди в империи жили счастливо: рынки ломились от товаров, налоги не давили, крестьяне не голодали. 

Каждый день я просила богов осчастливить правление Чен Цзяна. Пусть его любят так же, как любили его отца. Пусть он будет мудрым и сильным. 

Каждый день я молилась, чтобы пасмурные дни сменились солнечными. Чтобы жизнь, наконец, дала новые краски. 

Время шло. Наступила весна. 

Боль стихла. Вдовствующая императрица стала улыбаться — сначала редко, потом чаще. Чен Цзян тоже потихоньку возвращался к жизни. Он больше не смотрел в одну точку по ночам, снова начал шутить с министрами, а за ужином рассказывал мне забавные истории из дворцовой жизни. 

Мы были счастливы. По-настоящему, по-семейному. 

Вдовствующая императрица объявила набор наложниц — всё же долг превыше чувств. Девушки как распустившиеся цветы стояли перед нами в парадном зале — юные, трепетные, пахнущие весной и честолюбием. Вечерами я сама помогала императору рассматривать портреты: кто из девушек хороша лицом, кто воспитана, у кого род силён. 

Вдовствующая императрица гордилась мной. 

— Ты, Юэлин, — сказала она однажды, — истинная императрица. Ты ставишь долг выше чувств. Это редкий дар. 

Я поклонилась в ответ. Мне было приятно слышать эти слова. Я действительно была олицетворением достойной жены и императрицы. Мужчинам нужно спокойствие в доме — я давала его. Империи нужен порядок в гареме — я создавала его. Всем было хорошо. 

Кроме меня. 

Но я не жаловалась. Я — дочь генерала. У меня нет права на слабость. 

В праздник цветов я тайно направилась на местный рынок. Мне ужасно захотелось подобрать что-то особенное для мужа и для вдовствующей императрицы. Что-то не казённое, не дворцовое — живое, настоящее. Конечно, выходить за пределы дворца было строжайше запрещено — безопасность превыше всего, — но я не удержалась. 

Служанки закутали меня в простую накидку, и я выскользнула через боковую калитку, сжимая в руке кошелёк с серебром. Воздух за стенами дворца пах по-другому: острой едой, цветами, потом, свободой. 

Я проходила по торговым рядам, по улицам с фонарями, видела, как танцуют и веселятся люди. Сердце наполнилось теплом. Это грело мне душу — знать, что там, за стенами, жизнь бьёт ключом. 

А потом я наткнулась на мальчика. 

Он сидел в углу, между лавкой мясника и горшком с увядшими хризантемами, и рыдал. Тихо, без надрыва — так плачут, когда уже нет сил даже на громкий крик. Он был чумазый, в рваной рубахе, совсем худенький — ключицы торчали, как у птенца. Я присела рядом с ним на корточки — императрица на грязной мостовой, невиданное зрелище. 

— Почему ты плачешь? — спросила я тихо. 

Он поднял на меня красные глаза и попросил лишь: «Чего-нибудь покушать». 

Я приказала служанкам немедленно купить для него горячего супу, хлеба и сладостей. Потом сунула ему в руку серебряную монету — целое состояние для него. 

— Как тебя зовут? — спросила я, пока он жадно хлебал суп. 

— Дэ, — прошептал он, не поднимая глаз. 

Он рассказал мне о своей жизни. Мать больна — лежит в горячке уже третий месяц. Отец работает с утра до ночи, но все деньги уходят на лекарства. На еду остаётся совсем ничего. Иногда отец ходит на охоту или ловит рыбу в мутной реке, но удача редко улыбается им. 

Мне было так жаль этого малыша. Ещё совсем маленький — ему бы играть в солдатиков, бегать с другими детьми, а он знает вкус голода. 

Когда он наелся, то протянул мне обратно серебро — грязными, дрожащими пальцами. 

— Возьмите, госпожа... я не могу... 

— Оставь себе, — мягко сказала я. — Это подарок в честь праздника. 

Вернувшись во дворец, я в тот же день приказала отправить лучшего дворцового лекаря в дом мальчика. А ещё попросила доложить, как идут дела. 

Последующие дни мне приносили отчёты о его состоянии — лекарь выходил мать, мальчик начал поправляться, щёки порозовели. А ещё я узнала, что там, где он живёт, он такой не один. 

Я распорядилась открыть из моих личных сбережений поддержку для бедных семей в тех районах. Никто не узнал откуда помощь. Мне не нужна была слава. Мне нужно было, чтобы дети не плакали по углам. 

Жизнь продолжалась. Чен Цзян управлял империей, вдовствующая императрица вела порядок в гареме, а я тихо помогала всем, кому могла. 

И эти счастливые дни тоже омрачились. 

Перед наступлением лета на границы империи напали кочевые народы — дикие, жестокие, словно саранча. Гонец примчался в столицу на взмыленном коне и упал перед троном, хрипя: «Война». 

Император, не раздумывая, решил лично возглавить армию. Как бы ни кричали министры, он, вместе с моим отцом — старым генералом, который и в свои годы рубил мечом не хуже молодых — собрался в поход. В ночь перед отъездом я пришла к нему в покои. Он сидел у окна, глядя на луну. 

— Я буду молиться о твоём здоровье и скорейшей победе, — сказала я, обнимая его со спины. — Буду ждать тебя... 

Я замолчала на мгновение. 

— Вместе с ребёнком, — выдохнула я. 

В глазах Чен Цзяна мелькнул яркий свет — такой живой, такой настоящий, что у меня перехватило дыхание. Он резко развернулся, схватил меня за плечи. 

— Ты... правда? 

— Правда, — прошептала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я сама узнала сегодня утром. 

Он обнял меня так крепко, что хрустнули кости. Прижал к своей груди, где бешено колотилось сердце. 

— Я вернусь с победой, — сказал он глухо, — в честь нашего ребёнка. Клянусь тебе, Юэлин. Я привезу тебе в подарок шкуру их вождя и вернусь живым. 

Я верила ему. Как же я верила... 

На рассвете он уехал. Я стояла на стене дворца и смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не растворяется в пыли. 

Так мы остались с вдовствующей императрицей вдвоём. Две женщины, две императрицы, в ожидании возвращения императора. 

Я молилась каждую ночь, зажигала благовония, гладила свой пока ещё плоский живот и шептала: 

— Твой отец вернётся. Мы будем жить долго и счастливо. Я обещаю тебе. 

Обещала. 

А сама не знала, что судьба уже точила нож для моей спины.