Обреченные на связь

Я резко открыла глаза. Потолок гостевой комнаты в восточном крыле всё еще был чужим и холодным. Детские воспоминания отпустили меня, оставив после себя лишь привычную, глухую тяжесть в груди и легкую тошноту.

Я села на кровати, помассировала виски и потянулась к сумке. Достала ноутбук, открыла крышку — яркий свет экрана на мгновение ослепил меня. Мне нужно было действовать, и как можно скорее. Надеяться на милость отца или задерживаться в этом склепе дольше необходимого я не собиралась.

Мои пальцы быстро застучали по клавиатуре, открывая сайты с парижской недвижимостью. Объявления о продаже квартир, студий, небольших домов... Я пролистывала варианты один за другим, разглядывая фотографии чужих интерьеров. Мне было плевать на район, лишь бы подальше от Шестнадцатого округа. Лишь бы стены не давили так, как эти.

В этот момент в коридоре раздались тихие, нерешительные шаги. В дверь гостевой комнаты постучали и после короткой паузы она приоткрылась, и в проеме показалась вихрастая голова Эмиля.

Он заглянул внутрь, словно проверяя, не превратилась ли я снова в ту ледяную фурию из кабинета отца, и, заметив ноутбук у меня на коленях, робко улыбнулся.

— Не помешаю? — тихо спросил он.

Я мягко улыбнулась, и все напряжение, копившееся во мне с момента приезда, окончательно спало.

— Конечно нет, — я пододвинулась к краю кровати, освобождая место, и похлопала по покрывалу рядом с собой. — Садись, поможешь мне выбрать жилье.

Эмиль просиял. Его плечи, которые он привычно втягивал в себя перед отцом, наконец-то расправились. Он быстро прошел через комнату и буквально рухнул на матрас рядом со мной, заглядывая в экран ноутбука. От него пахло чем-то подростковым — мятной жвачкой и недорогим одеколоном, который он, судя по всему, выбрал сам, втайне от отцовских стилистов.

— Ты серьезно ищешь квартиру? Прямо сейчас? — он засыпал меня вопросами, увлеченно разглядывая открытые вкладки. — Отец взбесится, когда узнает. Он думает, ты приехала просить... ну, просить его о помощи.

— Отец может думать всё, что его аристократической душе угодно, — я хмыкнула, перелистывая фотографии светлой мансарды в Пятом округе. — Я не останусь здесь ни одной лишней минуты. Ну, смотри, что тебе больше нравится? Вот эта, с видом на крыши, или та, поближе к Сене?

Эмиль прищурился, всматриваясь в экран, но его энтузиазм вдруг немного угас. Он замолчал, уставившись на клавиатуру, а потом тихо, почти шепотом спросил:

— Лу... А почему ты не приехала раньше? Хотя бы ко мне? Я ведь писал тебе...

Я заставила себя не отрывать взгляд от экрана, продолжая пролистывать фотографии какой-то светлой студии, хотя перед глазами всё начало слегка плыть.

— Ты же знаешь, что я работала, — ровным, отрепетированным голосом ответила я, пытаясь скрыть легкую дрожь в пальцах. — Музыкальная группа много времени съедает, знаешь ли. Да и параллельно инвестиции, акции, отель и автосервис, куда я вложила гонорары... Совсем не было времени.

Я говорила это так, будто перечисляла список покупок в супермаркете. Я хотела, чтобы брат видел меня сильной, успешной, независимой. Чтобы он знал: из этого дома можно сбежать и построить свою империю с нуля.

Но Эмиль вдруг повернулся ко мне всем корпусом. В его глазах вспыхнул вопрос, который он, судя по всему, копил в себе очень давно. Вопрос, из-за которого я замерла, а мой палец так и остался лежать на тачпаде ноутбука.

— А что произошло с вашей группой? — тихо спросил брат, внимательно вглядываясь в мой профиль. — Red Lights. Вы же были популярны по всему миру. Чарты, миллионы прослушиваний, стадионы... И тут вы распались. Так резко, без объяснений, посреди тура. Лу, что случилось с другими участниками группы? Что произошло с Алексом?

В комнате мгновенно стало нечем дышать. Название группы — Red Lights — отозвалось в ушах оглушительным скрежетом тормозов, криками толпы и вспышками софитов, которые в один миг сменились кромешной тьмой.

Я замерла на долю секунды. Сердце болезненно сжалось при звуке этого имени, но я быстро взяла себя в руки. Я медленно постучала пальцами по тачпаду, силясь сохранить на лице маску полного равнодушия.

— Группа просто распалась, Эмиль. Такое бывает в шоу-бизнесе, — я закрыла вкладку с недвижимостью и повернулась к брату, натянув легкую улыбку. — А что с другими... Скажем так, мы больше не поддерживаем связь друг с другом. Но я продолжаю выступать как сольный артист, так что музыка никуда не делась.

Я захлопнула крышку ноутбука и отложила его на прикроватную тумбочку. Разговор о Red Lights душил меня, и мне отчаянно нужно было переключить внимание на что-то живое и безопасное.

— Давай лучше о тебе? — я натянула лукавую улыбку, слегка толкнув его плечом. — Как твои дела? Как школа? Есть девочка, которая тебе нравится?

Эмиль моментально вспыхнул. Краска залила его щеки до самых ушей, и он сразу стал выглядеть на свои шестнадцать — обычный растерянный подросток, у которого отобрали его привычную скрытность. Он отвел взгляд, со смущением разглядывая узор на ковре, и тихо буркнул:

— Ну... школа как школа. Отец заставляет учить этот дурацкий китайский, ты же слышала. А насчет девочек... Да ну тебя, Лу. Никого нет.

Он попытался напустить на себя равнодушный вид, но его выдавали нервно подрагивающие пальцы, которыми он ковырял край подушки.

— Ну да, конечно, никого, — рассмеялась я, впервые за этот вечер искренне и тепло. — А почему тогда ты так покраснел? От меня-то можешь не скрывать. Из нас двоих отец дрессирует только тебя, я свои штрафы уже отработала. Рассказывай, как её зовут?

Эмиль, заикаясь от смущения, начал было рассказывать про какую-то Амели из параллельного класса, но нашу маленькую идиллию безжалостно нарушил тихий стук в дверь. В комнату заглянула Мари.

— Луиза, Эмиль... Господин просил передать, что ужин подан. Не заставляйте его ждать.

Брат тут же подобрался, его лицо снова приняло серьезное выражение. Мы вышли из комнаты и направились в большую столовую.

Там ничего не изменилось за восемь лет. Огромный стол, накрытый белоснежной скатертью, тяжелое фамильное серебро, канделябры. В центре, во главе стола, восседал отец — как всегда безупречный, с идеально прямой спиной. Я невольно бросила взгляд на пустующий стул по правую руку от него. Раньше там всегда сидела мама. Я слишком хорошо помнила её лицо — вечно притворно-жалостливое, заискивающее перед мужем. Теперь этого призрака здесь не было, но холод остался.

Эмиль послушно сел на свое привычное место. Я прошла чуть дальше и опустилась на стул прямо напротив брата.

Они оба выглядели как картинки из учебника по этикету для высшего общества. Безупречные аристократы. Прямые спины, идеальная осанка. Меня внезапно зашатало от этой удушающей правильности. Я решила, что больше ни секунды не хочу играть эту фальшивую роль.

Я хмыкнула, сбросила туфли, подогнула одну ногу под себя прямо на сиденье, а вторую, согнув в колене, нагло поставила стопой на край дорогого стула. Обхватила колено руками и уставилась на отца. В такой позе обычно сидят рок-музыканты в гримерках, но никак не благородные дамы в Шестнадцатом округе.

Надо было видеть недовольный, брезгливый взгляд отца. Его брови едва заметно поползли вверх, а столовый нож в его руке на секунду замер над тарелкой.

— Луиза, — его голос зазвенел от скрытой ярости, хотя внешне он оставался спокоен. — Видимо, ты жила с дикарями все эти годы, раз разучилась сидеть нормально. Ноги опусти со стула и сядь ровно. Мы не в кабаке.

— Я сижу так, как мне удобно, отец, — ровным, почти ленивым тоном бросила я, не меняя позы.

Его лицо потемнело от нарастающего гнева. В этой столовой веками никто не смел перечить его приказам.

— Если ты сейчас же не сядешь нормально, — процедил он сквозь зубы, — то я попрошу тебя покинуть помещение.

Я усмехнулась. Он думал, что ставит мне ультиматум, но сам же дал мне идеальный повод сбежать отсюда. Я медленно опустила ноги со стула. Но только для того, чтобы нащупать ступнями свои туфли и обуться.

Затем я поднялась, спокойно взяла со стола свою фарфоровую тарелку с ужином и прихватила серебряные столовые приборы.

— Что ж, тогда я поем в комнате, сидя на кровати, — невозмутимо ответила я, глядя на его вытянувшееся от такой наглости лицо.

Отец, казалось, был на грани того, чтобы сорваться на крик. Он побелел, в его глазах вспыхнуло яростное пламя, и он резко выпрямился:

— Твоя к...

Он явно хотел в очередной раз напомнить мне про мою паршивую, «грязную приютскую кровь». Сказать, что отбросы общества всегда ведут себя как отбросы. Но осекся на полуслове. Его взгляд быстро метнулся в сторону Эмиля, и отец резко замолчал, шумно выдохнув через нос.

Брат сидел, вжав голову в плечи, и испуганно переводил глаза с меня на отца. Он не знал. Эмиль до сих пор свято верил, что я его родная, старшая сестра по крови. Для него наша семья была настоящей. И, если честно, в глубине души я была этому искренне рада. Это, пожалуй, единственное, за что я была по-настоящему благодарна своим приемным родителям — за то, что они сохранили эту тайну от него. Эмилю было всего шестнадцать. Ему совершенно не нужно было углубляться во всю ту грязь и тьму, которая на самом деле окутывала нашу семью.

Я бросила на брата ободряющий взгляд, развернулась и, держа тарелку в руках, уверенно направилась к выходу из столовой.

Я вернулась в свою временную гостевую камеру и с глухим стуком поставила фарфоровую тарелку на журнальный столик. Подальше от этого душного семейного склепа.

Снова открыв ноутбук, я устроилась поудобнее. Одной рукой я перебирала вилкой еду, а второй параллельно листала бесконечную ленту объявлений о недвижимости. Глаза уже замылились от типичных парижских интерьеров, фальшивого лоска и завышенных цен. Ничего интересного, одна скука.

Но тут мой палец замер на тачпаде.

С экрана на меня смотрел старый, но удивительно крепкий кирпичный дом с небольшим закрытым внутренним двориком. Он находился совсем недалеко от Эйфелевой башни. А вот это уже было по-настоящему интересно. В таком оживленном, туристическом районе затеряться проще всего.

Я сделала скриншот адреса и закрыла крышку ноутбука. Завтра утром нужно будет обязательно съездить и посмотреть на него лично.

Утренний Париж встретил меня серой дымкой и сыростью, но после удушающей атмосферы отцовского особняка этот воздух казался чистейшей свободой. С хозяйкой дома у Эйфелевой башни я созвонилась еще на рассвете — её сонный, но вежливый голос подтвердил, что осмотр возможен в десять утра.

Я быстро оделась, проскользнула мимо запертого кабинета отца и вышла на улицу. Отойдя от дома на пару переулков, я свернула в глухой заброшенный угол между старыми кирпичными фасадами. Хватит. Терпеть это одиночество больше не было сил.

Я остановилась и внимательно осмотрелась по сторонам. На узкой улочке не было ни души. Единственный случайный прохожий скрылся за поворотом минуту назад.

Я опустила руку к шее, нащупав под воротником тяжелую серебряную подвеску в виде острого гвоздя. Металл привычно кольнул пальцы легким холодом.

— Всё, выходи, — негромко, но уверенно произнесла я в пустоту.

В ту же секунду из подвески вырвался яркий, пепельно-серый огонек. Он стремительно закружился в воздухе, соткавшись из искр и тумана в силуэт высокой девушки. Её длинные, серебристо-белые волосы мягко опустились на плечи, а глубокие фиолетовые глаза уставились на меня с легким прищуром. Темные губы тронула едва заметная ухмылка.

Она поправила воротник своего глухого черного свитера, оглянулась на Шестнадцатый округ, из которого мы только что сбежали, и глухо произнесла:

— Твоя семья похожа на тюрьму.