Обреченные на связь

Тяжелая дверь черного мерседеса захлопнулась с глухим щелчком, разом отсекая тепло салона. Всё. Я осталась один на один с Парижем. Сырой, пронизывающий ноябрьский воздух моментально пробрал насквозь. Только мой кулон-гвоздь грел кожу.

Я потянула за собой ручку чемодана. Колеса с металлическим, раздражающим грохотом покатились по старой каменной брусчатке. Этот звук казался слишком громким, почти неприличным для сонного, высокомерного Шестнадцатого округа. Вокруг высились монументальные фасады из тесаного камня с изящными коваными балконами. Декорация чужой, идеальной жизни. Я знала этот маршрут наизусть, но пальцы в тонкой кожаной перчатке все равно побелели от напряжения, намертво вцепившись в ручку чемодана.

Я остановилась у массивных ворот. Сердце сделало тяжелый, болезненный толчок в груди. Сделай вдох, Луиза. Просто сделай вдох.

Я протянула руку и решительно нажала на холодную кнопку звонка.

Секунда тишины. Затем из динамика домофона раздался сухой, отстраненный женский голос:

— Слушаю вас. Посторонним вход в резиденцию запрещен. Если вы по поводу...

Договорить она не успела. На том конце провода послышался резкий всхлип, какой-то шорох, будто трубку едва не выронили из рук. Протокольный тон испарился в мгновение ока. Вместо него раздался дрожащий, полный искреннего изумления голос:

— Луиза?.. Вы?.. Боже мой... Я сейчас, секунду...

Динамик коротко хрипнул. Раздался громкий металлический щелчок, и тяжелая дверь медленно поддалась, открывая мне путь внутрь.

Тяжелые кованые ворота медленно поползли в стороны, открывая вид на огромный, вымощенный серым камнем двор. Я сделала шаг вперед.

Когда-то я искренне, до дрожи ненавидела каждый сантиметр этого чертового места. Каждую безупречно подстриженную тую, каждый изгиб этих каменных стен. Ирония судьбы: дом, который я считала своей главной клеткой, теперь должен был стать моим единственным спасением

Я покатила чемодан по внутреннему двору. На крыльце особняка уже распахнулись двойные двери. В полосе теплого электрического света стояла женщина, нервно кутаясь в шерстяную шаль.

Мари, личная помощница моего отца. До сих пор работает? Какая преданность.

 Она сделала несколько шагов мне навстречу, всматриваясь в мое лицо расширенными от шока глазами. Её губы подрагивали.

— Луиза... — Мари всплеснула руками. — Восемь лет... Ни одного звонка. Восемь лет о вас ничего не было слышно. Мы думали, вы никогда...

Она не договорила. Да мне и не нужны были её причитания. Восемь лет назад, в день своего восемнадцатилетия, я собрала один рюкзак, купила билет в один конец и поклялась, что ноги моей здесь больше не будет. Я сделала всё, чтобы они забыли мое имя. Но у жизни паршивое чувство юмора.

— Отец дома? — резко перебила я её, не тратя время на приветствия. Голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё сжималось от подступающей тошноты.

— Господин у себя, — Мари растерянно отступила в сторону, прижимая ладонь к груди.

— Как всегда, весь в делах и работе, — язвительно бросила я, даже не пытаясь скрыть яд в голосе.

За восемь лет в этом склепе ничего не изменилось. Мир мог рушиться, империи — погибать, но мой отец оставался неизменен: запертый в четырех стенах, окруженный бумагами и цифрами, которые он всегда любил больше собственной дочери.

Я оставила чемодан прямо у порога, не заботясь о том, куда его денут. Мои каблуки глухо застучали по паркету. Я шла по бесконечным, до боли знакомым коридорам, и каждый шаг давался мне с трудом, словно я продиралась сквозь густой туман. Те же тяжелые портьеры, те же портреты предков на стенах, те же дурацкие напольные часы.

Я подошла к массивной двустворчатой двери кабинета. Ручка была холодной. За ней сидел человек, от которого я бежала в другую страну.  Я коротко, чисто символически стукнула по дереву костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, толкнула тяжелую створку.

Отец сидел за своим огромным столом из темного ясеня. Вспыхнувший в его глазах секундный шок моментально сменился привычной, непроницаемой маской. Он медленно опустил ручку на бумаги и скрестил пальцы, изучая меня своим фирменным, ледяным взглядом.

— Какие люди, — его голос прозвучал так спокойно и отстраненно, словно мы расстались вчера, а не восемь лет назад. — Чем обязаны таким визитом? Что-то произошло? Ты даже на похороны собственной матери не приехала.

Слова ударили наотмашь, но я даже не моргнула. Я слишком долго училась держать удар, чтобы показать ему свою слабость сейчас.

— Не волнуйся, я ненадолго в этом доме, — я сделала шаг внутрь кабинета, скрестив руки на груди. — Но в Париже... скорее всего, навсегда. И да, прими мои соболезнования. Мама была хорошей женщиной.

Отец прищурился, пытаясь прочесть то, что я так тщательно скрывала за равнодушным выражением лица. В кабинете повисла удушающая, звенящая тишина. Воспоминания о маме, о последнем лете перед моим побегом, душной волной подкатили к горлу.

Отец открыл рот, собираясь добавить что-то еще — наверняка какую-нибудь очередную лекцию о моем эгоизме, — но в этот момент дверь за моей спиной с грохотом распахнулась.

— Луиза?!

Я едва успела повернуться, как в меня буквально влетел высокий, сильный вихрь, намертво сжав в объятиях. Из моих легких вышибло воздух, но я даже не подумала отстраниться. Эмиль.

Ему сейчас было уже шестнадцать. Совсем вымахал, стал выше меня, а ведь я помнила его восьмилетним коротышкой, который вечно путался под ногами и прятал в моих карманах конфеты. Мой взгляд, секунду назад бывший ледяным, моментально потеплел. Вся моя защитная броня осыпалась перед этим нелепым, искренним подростком.

Я зарылась пальцами в его вихры, мягко погладила по голове и тихо, с трудом сглатывая комок в горле, прошептала:

— Я тоже скучала, мелкий...

Он был единственным человеком из всей этой чертовой семьи, с кем я тайно поддерживала общение все эти восемь лет. Единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлым.

Но семейная идиллия продлилась недолго. Её безжалостно разрезал строгий, зазвеневший металлом голос отца:

— Эмиль. Держи лицо и выпрямись. Ты не на вокзале.

Брат тут же напрягся, его плечи опустились, а радость в глазах сменилась привычным, забитым выражением. Внутри меня вскипела старая, яростная глухая злоба. Точно так же отец когда-то ломал и меня.

Эмиль дернулся, собираясь послушно отстраниться, но я не дала ему этого сделать. Наоборот, я сжала объятия еще сильнее, удерживая брата рядом с собой и заставляя его чувствовать мою опору.

Я подняла глаза и посмотрела прямо на отца — открыто, вызывающе, без прежнего детского страха.

— Эмиль, не слушай отца, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнесла я. — Он видимо просто не понимает, что такое скучать.

По лицу отца пробежала едва заметная судорога, челюсти сжались. В его кабинете никто и никогда не смел разговаривать с ним в таком тоне. Атмосфера накалилась до предела. Эмиль замер, между нами, как между двух огней, а в моей памяти сокрушительным щелчком сработал триггер.

Отец не стал кричать. Он никогда не опускался до крика, предпочитая душить своим спокойствием. Медленно переведя взгляд на наручные часы, он ровным голосом произнес:

— Эмиль, ты опаздываешь на китайский язык. Еще успеете наобниматься с Луизой. Она, видимо, решила вернуться.

В этой короткой фразе было всё: и пренебрежение к моим чувствам, и полный контроль над жизнью брата, и тонкий, ядовитый намек на то, что я приползла обратно, поджав хвост.

Эмиль виновато посмотрел на меня, аккуратно высвобождаясь из моих рук. Ему явно не хотелось уходить, но спорить с отцом в открытую он еще не умел.

— Я быстро, Лу, — тихо шепнул он мне на ухо, перед тем как повернуться к двери. — Вечером поговорим.

Я лишь мягко улыбнулась ему, кивнув. Но стоило тяжелой двери кабинета закрыться за его спиной, как улыбка моментально сошла с моего лица. Я повернулась к столу.

— Китайский? Серьезно? — я сделала пару шагов вперед, опираясь ладонями в кожаных перчатках на край его безупречно чистого стола из темного дерева. — Ты продолжаешь дрессировать его, как породистого пса? Точно так же, как восемь лет назад дрессировал меня?

Отец спокойно откинулся на спинку кожаного кресла. В его глазах не было ни капли тепла — лишь расчетливый интерес, с каким смотрят на неожиданно вернувшийся бракованный товар.

— Твоя дрессировка, как ты выразилась, не принесла плодов, Луиза, — холодно парировал он. — Ты сбежала в день своего совершеннолетия, устроив дешевый фарс. И вот ты здесь. Без предупреждения, с чемоданом. Ответь мне только на один вопрос: от кого или от чего ты бежишь на этот раз?

Его проницательность всегда меня бесила. Он попал точно в цель. Мои ладони сильнее прижались к гладкой поверхности стола. Перед глазами всё поплыло, а голос отца словно стал отдаляться, превращаясь в эхо.

Я выпрямилась, медленно сняла кожаные перчатки и бросила их на край его идеального стола. Страх ушел, уступив место привычной, спасительной злости. Я уверенно посмотрела отцу прямо в глаза.

— Ни от кого я не бегу, — ровным, почти издевательским тоном произнесла я. — Просто соскучилась по городу. И по своей... любимой семье. А по поводу плодов вашей дрессировки... Ну извини, что во мне грязная кровь. Или как ты там любил говорить?

Лицо отца на мгновение превратилось в каменную маску. Его идеальный контроль дал едва заметную трещину — желваки на челюсти резко заходили ходуном. Мой выпад попал в самую старую и глубокую рану этой семьи.

— Ты не изменилась, Луиза, — тихо, но с пугающей, звенящей угрозой ответил он. — Всё та же ядовитая, неблагодарная девчонка. Ты можешь сколько угодно изображать из себя независимую женщину, но мы оба знаем правду. Твоя «грязная кровь», как ты выразилась, всегда заставляла тебя совершать глупости.

Он медленно встал из-за стола, застегивая пуговицу идеального пиджака. Высокий, сухой, безупречный. Настоящий тиран в аристократической обертке.

— Если ты приехала сюда плеваться ядом, то дверь открыта, — он указал подбородком на выход. — Но, если тебе действительно некуда идти... Мари выделит тебе комнату на третьем этаже. В крыле для гостей. Напомню, что в хозяйскую часть дома тебе вход закрыт. С тех самых пор, как ты предала эту фамилию.

Я лишь хмыкнула, равнодушно поправив воротник шубы. Его попытка выставить меня за дверь или унизить гостевым крылом больше не работала так, как в детстве.

— Не волнуйся, как я уже говорила, я ненадолго, — спокойно ответила я, глядя на него задрав подбородок. — Ровно до тех пор, пока не куплю себе нормальное жилье. Да и возвращаться в свою старую комнату... увы, мало хочется. Снова спать за решетками на окнах? Нет, спасибо. Так что комната в гостевом крыле будет в самый раз.

Отец промолчал, но его взгляд стал еще холоднее. Решетки на окнах моей детской были его личным распоряжением — официальной «мерой безопасности» после того, как я начала сбегать из дома. Он до сих пор считал это заботой, а я — главным символом своего плена.

— Мари! — не повышая голоса, позвал отец.

Дверь кабинета тут же приоткрылась, будто экономка всё это время караулила в коридоре, боясь, что мы поубиваем друг друга.

— Да, господин? — Мари испуганно переводила взгляд с меня на отца.

— Проводи Луизу в восточное крыло. Зеленая спальня в восточном крыле. И распорядись насчет ужина.

— Слушаюсь, — Мари суетливо кивнула и жестом пригласила меня следовать за ней.

Я забрала свои перчатки со стола, повернулась спиной к человеку, которого должна была называть отцом, и вышла в коридор. Но когда я шла по коврам восточного крыла к своей временной камере, тишина этого дома снова начала давить на уши. Точно так же, как восемь лет назад. Тогда, в мою последнюю ночь здесь, в коридорах пахло мамиными духами...