Livor Mortis

04. 1821, Оксфорд

Несмотря на то, что был еще только апрель, солнце припекало по-летнему, заставляя студентов университета искать тени под уже достаточно пышной листвой деревьев. Девушки в струящихся льняных и хлопковых платьях небольшими компаниями прогуливались по аллеям университетской территории, что-то весело обсуждая и обмахиваясь легкими веерами, украшенными кружевом и шелком и замысловатыми узорами. Молодые люди тоже рассредоточились перед зданием университета, в поисках прохлады и спасения от испепеляющих лучей. Иногда мимо них проходили пожилые преподаватели, нередко увлеченные в ожесточенные споры друг с другом.

Лекции, на которых выступали старшекурсники Оксфорда с любой интересующей их темой, пользовались большой популярностью, как среди самих студентов, так среди преподавателей и представителей научных сообществ всей страны. Произвести фурор на таком мероприятие означало привлечь к себе внимание на самом высоком академическом уровне. На первой лекции с докладом выступал Дэннис Эшберри, который не произвел научной революции, но, тем не менее, был признан преподавательским составом университета достойным внимания. После небольшого перерыва университет приглашал послушать работу Эдварда Сиэла, поэтому большинство слушателей решило не расходиться.

Моррису было скучно. Он стоял, прислонившись плечом к огромному явору, лениво разглядывая прогуливающихся однокурсников и думая о том, что если бы Эдвард не подался в науку, то они могли бы уже давно со спокойной совестью уйти с перегретого солнцем двора в студенческое общежитие. От знойной духоты Лиама клонило в сон, от чего иногда он зевал.

Издалека Моррис увидел Ребекку Филлипп в компании Рут Лигейл и остальных девушек и недовольно поморщил нос. Сейчас подобраться к Рут, не привлекая к себе пристальное внимание, было невозможно. Сиэла тоже нигде не было видно. Скорее всего, он уже пришел в пустую аудиторию, чтобы приготовить свои конспекты к предстоящей лекции. Лиам потянулся и обнаружил, что весь левый рукав его белой рубашки оказался в серой древесной коре.

‒ Моррис, вот ты где!

Пока Лиам сосредоточенно обтряхивался, он не заметил, как к нему подошел Эшберри.

‒ Да... Пытаюсь найти укрытие от этого шума и жары, ‒ молодой человек кое-как привел себя в порядок, избавившись от мелких древесных частичек, и взглянул на приятеля. ‒ Видел где-нибудь Эдварда?

‒ Да, он с преподавателями обсуждает там что-то. Кажется, они разошлись во мнениях о качестве воздействия результатов гальвинизма на организм человека, если я правильно их понял. Я, кстати, от профессора Берга слышал, что сфера, которой сейчас Сиэл занимается, очень перспективная, а его теории и идеи смогут серьезным образом повлиять на развитие патологии.

‒ Понятно... ‒ вяло отозвался Моррис.

‒ Эдвард может стать звездой Оксфорда, войти в его историю, а там, может, и всей страны. Как думаешь?

‒ Я? ‒ удивился Лиам. ‒ Что ж, похоже, все так считают. Нет поводов сомневаться в этом. Он этого заслуживает.

‒ Ты же ему не завидуешь? ‒ Дэннис лукаво уставился на Морриса.

‒ Что за глупости! ‒ отшатнулся от него Лиам. ‒ Мой удел ‒ это философия. На крайний случай ‒ карточные игры. Я даже не помышлял никогда о карьере ученого, как бы мне отец с этим не надоедал. Это же так скучно.

‒ Ты мог бы продолжить работу в Оксфорде. Я и о тебе слышал хорошие отзывы.

‒ Читать лекции студентам, как Сиэл? Томиться в душных аудиториях? Чтобы еще потом мучиться сомнениями, правильно ли я учу молодое поколение? Нет, спасибо. Для этого нужен особый талант. К счастью, а, может, к несчастью, у меня его нет. Брать на себя такую ответственность я не захочу никогда.

‒ Иногда хочется оставить свой след в истории. У тебя таких желаний не возникало?

‒ Написать какой-либо невероятно значимый научный трактат? ‒ Моррис спрятал руки в карманы брюк, и они с Эшберри медленно пошли в сторону университета. ‒ Я не настолько умен, чтобы кого-то поразить своими умозаключениями. Да и особой потребности в таком пристальном внимании к моей скромной персоне не испытываю. Наверное, стремление быть в центре событий есть у таких ученых, как Эдвард. Им это, пожалуй, положено, иначе мир не заметит их достижение. Можно долго что-то придумывать и изобретать, но пока ты в буквальном или переносном смысле не выйдешь со своим достижением на площадь, тебя никто не услышит. Поэтому существование востребованного ученого тесно связано с публикациями его работ в различных изданиях. Из этого состоит их жизнь.

‒ Но неужели философам это не интересно? Вашей братии совершенно нечего больше сказать человечеству? ‒ усмехнулся Дэннис.

‒ Отнюдь! Промышленная революция ставит перед человеком много вопросов, на которые еще только предстоит ответить. Например, весьма актуальна проблема связи между явлениями и предположениями и наблюдениями за ними. Можно ли получать научные знания таким способом? Есть ли место универсальных категорий и понятий в науке? К тому же, мы совсем не знаем, что именно движет и руководит человеком, каким образом зависят друг от друга разум и организм. Можно ли рассматривать разум исключительно с точки зрения физиологических процессов? А какую роль, скажи мне, играет свобода воли? Существует ли она, или поступки человека определяются только внешними факторами? Но тогда мы должны вспомнить о морали, верно?

Эшберри покорно кивнул, щурясь на ярком солнечном свете.

‒ Не достаточно просто определить, что хорошо, а что плохо.

‒ То есть? ‒ удивился Дэннис.

‒ Проблема в том, что ни одно из философских воззрений не способно справиться со сложностью реальной жизни. Мы стремимся использовать фундаментальные принципы и правила, которые упрощают нашу жизнь и являются нашими путеводителями в этических дилеммах, обращаемся к естественному закону, что, между прочим, нас снова возвращает к теме универсализма, а именно независимости основ морального кодекса от изменчивости мира, но все это оказывается тщетно, когда мы сталкиваемся с рациональностью.

‒ Но рациональные рассуждения могут быть источником моральных принципов.

‒ Вот именно! Рациональный подход меняет наше восприятие морали, в том числе и то, как мы относимся к плохим, на взгляд общества, вещам.

‒ Что ты опять натворил? ‒ рассмеялся Эшберри, поглядывая на Лиама.

‒ Ничего абсолютно, ‒ недовольно отозвался молодой человек. ‒ Я рассуждаю об этом только с теоретической точки зрения. Если, допустим, твой близкий человек совершит что-то глупое или порицаемое всеми, ты займешь сторону обвинения? Или будешь пытаться защитить его?

‒ Я постараюсь найти логику в его действиях, но это не обозначает, что он поступил правильно, и я что его оправдываю.

‒ Значит, ты из тех, кто делит мир на черное и белое? Я тебя понял.

‒ На мой взгляд, ты слишком категоричен. Я не делю мир строго по такому принципу, но склонен считать, что универсальные моральные принципы ‒ это не самое плохое, что придумало человечество. И, если ты не заметил, пока мы шли, ты уже составил целый список тем, на лекции о которых я бы лично я удовольствием походил.

‒ Несмотря на то, что многие преподаватели считают меня подающим надежды, у меня весьма поверхностные знания в философии. Есть студенты, которые значительно затмевают меня. Мне трудно с ними соревноваться, а посвящать все свое время философии или какой-либо другой дисциплине мне не хватает терпения и усидчивости. ‒ И возвращаясь к проблемам философии... Я еще не упомянул детерминизм, который меня занимает больше всего.

‒ Как думаешь, нас всем предопределено стать великими учеными и прославиться? ‒ Дэннис слегка толкнул приятеля локтем.

‒ Чтобы ответить на этот вопрос придется дать оценку могуществу Вселенной и роли случая в жизни человека, что, как ты сам догадываешься, процесс довольно долгий и, я думаю, весьма трудоемкий. Вот что действительно было определено многими предшествующими событиями так это то, что следующие несколько часов мы будем страдать в душной аудитории под аккомпанемент занудства Сиэла.

Молодые люди уже стояли в огромном, с высокими потолками холле университета, полном спешащих в главный лекторский зал слушателей лекции.

‒ Да брось. Наверняка, Эд приготовился нас чем-нибудь удивить, ‒ предположил Эшберри, пока они проталкивались сквозь толпу.

‒ Моррис! ‒ внезапно окликнули Лиама сзади. ‒ Почему я не вижу вас среди участников конференции?

‒ Профессор Берг! Мне решительно нечем занять умы окружающих.

Возле входа в аудиторию молодых людей догнал невысокого роста, коренастый седой мужчина с объемной папкой в руках.

‒ Не смею даже ставить себя в один ряд с таким светилами науки, как Сиэл.

‒ Прекрати, Лиам! ‒ возмутился Дэннис. ‒ Он прибедняется, профессор. Если бы у Морриса был такой же строгий ментор, каким вы являетесь для Эдварда, он бы уже сразил всех не только в Кенте или Оксфорде, но и во всей стране!

‒ Так в чем проблема? Я могу показать ваши научные работы своим лондонским коллегам, которые занимаются философией.

‒ Если бы только эти работы еще были написаны, ‒ несколько виновато произнес Лиам, гневно взглянув на Эшберри.

‒ Что ж, ‒ замялся преподаватель. ‒ Как только вы будете готовы покорять науку, милости прошу. Обращайтесь ко мне. А сейчас давайте послушаем вашего друга, который предпочитает не тратить зря свою молодость, ‒ профессор занял свободное место в первом ряду большого конференц-зала прямо перед трибуной докладчика.

Самого Сиэла нигде не было видно, и Моррис медленно начал подниматься по ступенькам к верхним рядам.

‒ Сядем поближе? ‒ предложил Дэннис.

‒ Ты садись, а место тех, кто бездарно тратит свою молодость ‒ на задних рядах.

Эшберри поджал губы и, ничего не ответив, устроился прямо позади профессора Берга, где еще было несколько свободных мест.

Впрочем, почти все уже было занято, Рут Лигейл с подругами сидела на самом дальнем ряду, и Лиаму ничего не оставалось, как только протиснуться между двумя компаниями студентов-физиков, нагромоздившими перед собой на столах целые стопки книг, которые то и дело грозились рухнуть на впереди сидящих людей. Молодые люди громко разговаривали, двое из них что-то быстро срисовывали из открытой книги. Двое даже успели поссориться и начали закидывать друг друга смятыми конспектами:

‒ Это Витрувианский Человек! Идеальная человеческая форма и пропорции! Один из венцов научной мысли! ‒ возмущался один из студентов.

‒ Ты забыл сказать, что это ‒ один из венцов давно ушедшей эпохи! ‒ парировал другой.

‒ Что с того?

‒ А то, что гальвинизм скоро позволит взглянуть на человека по-новому!

От этой фразы Моррису поплохело. Хотя что еще он рассчитывал услышать на одной из лекций Эдварда?

‒ Да, изучение физиологического воздействия электрических токов на человеческий организм дополняет наши знания о человеческом теле и его связи с окружающей средой, но этот безупречный символ баланса и гармонии всегда будет олицетворять красоту, симметричность и совершенство человека! Стремление к идеальному не исчезнет, даже с быстрым развитием любых новых дисциплин!

‒ А что, если ученые нового поколения докажут, что истина ‒ не в идеальной симметрии?

‒ Причем здесь вообще истина?

‒ Я говорю образно! Я о том, что красоту можно отыскать и в искаженной реальности! А идеальный человек ‒ не всегда полноценен в физическом и моральном смысле этого слова!

Лиам, оказавшийся невольным свидетелем этого спора, нахмурился.

‒ То есть, по-твоему, человек, преступивший моральные принципы, все равно гармоничен с собой и вселенной?

‒ Вполне. Но возможно не всегда ‒ с уголовным кодексом.

Оппонент студента закатил глаза.

‒ То есть, для современного человека, в жизни которого появились достижения гальвинизма, Витрувианский человек... ‒ начал он.

‒ Все правильно, вчерашний день, ‒ самодовольно подытожил другой молодой человек.

‒ Попрошу вашего внимания! ‒ возле кафедры появился один из преподавателей, высокий мужчина в сером костюме, густыми бакенбардами и грудным, низким голосом, рядом с которым стоял побледневший от волнения Сиэл. ‒ Мы продолжаем наши лекции... Господа, прошу, занимайте места быстрее, ‒ отвлекся он на студентов, которые еще не определились, где им сесть. ‒ И сейчас я предлагаю вам заслушать мистера Эдварда Сиэла!

В аудитории раздались аплодисменты, и молодые люди рядом с Моррисом наконец-то притихли.

Эдвард подошел к кафедре, быстро разложил свои конспекты и поднял взгляд на аудиторию, которая, в свою очередь, в виде почти сотни студентов, молодых юношей и девушек, внимательно смотрела на него. Сиэл медленно сглотнул и автоматически поправил подол своего пиджака, пытаясь справиться с волнением.

‒ Я хочу поприветствовать всех присутствующих и поблагодарить вас за вашу поддержку. Сегодня я хочу поговорить с вами о гальвинизме. Этим термином, который появился благодаря итальянскому ученому, Луиджи Гальвани, мы обозначаем электрический стимул мышечных движений у животных и людей. То, как живой организм влияет на данный раздражитель, сразу стало занимать умы ученых по всему миру, которые, применяя этот метод, развивали свои теории в химии, биологии и физике. Любопытна и связь гальвинизма и патологии. Например, в области патологии это используется для обнаружения изменений свойств в мышечных тканях, крови и других телесных жидкостях, что позволяет диагностировать различные повреждения и восстанавливать функции организма. Это позволит нам более детально изучать свойства крови, что, возможно, приблизит нас к разработке эффективных способов переливания крови, что необходимо при различных травмах...

Духота действовали на Лиама усыпляюще. Он честно пытался вникать в слова, произносимые Эдвардом, но его сильно разморило, и молодой человек, зевнув, совсем начал терять нить повествования Сиэла, погружаясь в свои размышления, когда слева от себя снова услышал спор двух студентов.

‒ ... А я тебе говорю, это невозможно!

‒ Только сумасшедший может поверить в то, что электрический импульс способен вернуть покойника к жизни!

Моррис прислушался к гневному шепоту и его глаза удивлено округлились.

‒ Ты же сам слышал Эдварда! Есть задокументированные свидетельства того, что ученые, применявшие принципы гальвинизма, смогли заставить мышцы организма двигаться!

‒ Но ведь не умершего же!

‒ Вот именно, что умершего! Я сам слышал про одну историю...

Лиам постарался снова вникнуть в лекцию Сиэла, но его соседи по ряду слишком увлеклись своей беседой и начинали действовать ему на нервы. Стараясь двигаться как можно аккуратнее и тише, Моррис встал со своего места, протиснулся мимо сидящих справа от него студентов, вызвав несколько недовольных комментариев в своей адрес, и спустился ко второму ряду, где возле Дэнниса все еще было свободное место.

Высокая статная фигура Лиама не могла не привлечь к себе внимания всей аудитории. И, хотя лекция из-за этого не прервалась ни на секунду, Эдвард, удивленно проводивший взглядом пересевшего поближе Морриса, не сбился и продолжил свой рассказ.

‒ ... Мы действительно постепенно улучшаем свое понимание смерти, как биологического процесса. Мы можем понять, что заставляет мышцы двигаться, и что отделяет мертвых от живых.

‒ Движение мышц? ‒ Лиам не удержался и спросил это вслух.

Эшберри сначала с усмешкой посмотрел на Морриса, а затем перевел взгляд на Сиэла.

‒ Конечно, не только движение мышц, ‒ возмущенно проговорил лектор, уставившись на друга. ‒ Речь сейчас не совсем об этом. Я говорю о том, что некоторые эксперименты позволили реактивировать некоторые мертвые мышечные ткани. Здесь стоит обратить ваше внимание на то, что некоторые результаты воспринимаются скептически справедливо. Вернуть человека к жизни не удавалось еще ни одному ученому, какие бы методы и способы он не применял. Тем не менее, мы можем говорить о становлении новой науки, занимающейся изучением механизмов мышечного сокращения, что уже не мало. В связи с этим, можно предположить, что нас ждут новые открытия, позволяющие не только заставить двигаться поврежденные нервы и мышцы, но и восстанавливать отмершие ткани. Это значит ‒ попытаться спасти людей от ампутации и даже начать пересаживать органы, заменяя потерявшие свою функциональность части тела на здоровые. Только смерть может погасить жизнь, но гальванизм учит нас восстанавливать организм и вдыхать силы в умирающую душу. Эта наука обладает потенциалом воскресения и возрождения на фоне, казалось бы, необратимых процессов разложения. Умирая, мы освобождаемся от окружающих нас электрических волн и магнитных полей, и, поняв эти природные явления, мы можем раскрыть истинный потенциал человеческого разума и тела.

Эдвард сделал еще несколько заключительных ремарок, и лекция закончилась овациями в его адрес. Все присутствующие потянулись из раскаленной аудитории в прохладные коридоры университета, а затем ‒ на улицу, где, впрочем, воздух был такой же тяжелый.

‒ Удалось произвести фурор, ‒ произнес Лиам, когда ему удалось отыскать в толпах студентов Сиэла.

‒ Да, похоже на то. Но, думаю, надо доработать этот материал перед тем, как поеду с лекцией в Лондон.

Они вышли на территорию Оксфорда и направились к густым темно-зеленым зарослям кленовой аллеи, почти все скамейки которой уже были заняты.

‒ Хм, ‒ хитро улыбнулся Моррис. ‒ И в этом действительно есть необходимость.

‒ Серьезно? ‒ взволнованно спросил Эдвард.

‒ На мой взгляд, ‒ начал Лиам, улыбаясь. ‒ Смерть ‒ это логичный и единственный финал, после того, как человек освобождается от всех этих волн и становится просто разлагающимся месивом без какого-либо потенциала возрождения, обретая вечный и безусловный покой в земле.

‒ Не веришь в возможности и перспективы науки? ‒ с досадой произнес Сиэл.

‒ Причем здесь вера? Нужны доказательства и реальные свершения, а не слепое убеждение в том, что ты однажды сможешь нарушить все законы вселенной.

‒ Тебя послушать, так вся медицина в принципе идет в разрез с природой.

‒ Просто то, чего некоторые современные ученые пытаются добиться, совсем нереалистично. Все научные достижения в гальвинизме лишь отсрочат неизбежное. Ты продлишь жизнь, но до определенного момента. Все это ‒ иллюзия, а смерть ‒ это последний рубеж, которые никакая наука не может и никогда не сможет преодолеть. Смерть ‒ это константа жизни. Чтобы ты не придумывал, ты никуда от нее не убежишь.

‒ Быть ученым ‒ значит думать о будущем, и в какой-то мере ‒ даже мечтать и фантазировать. А ты просто не хочешь оторваться от земли.

‒ Мне и так хорошо, ‒ рассмеялся Моррис. ‒ Кстати, о фантазерах, ‒ заговорщицки прищурился Лиам. ‒ Я слышал, что один сумасшедший где-то, здесь, в Европе, создал из трупов монстра и даже оживил его!

‒ Очень смешно, ‒ покачал головой Эдвард.

‒ А что? Раз ты говоришь, современная наука настолько прогрессивна, почему это не может быть правдой?

‒ Потому что на данный момент мы можем только придавать отдельным органам человека импульс, заставляя их двигаться, но не более. Нет ни одного известного случая воскрешения из мертвых, Моррис. Если бы это произошло, не только Англия, весь мир бы уже стоял на ушах.

‒ Но, судя по всему, слухи о том монстре ходят очень впечатляющие! ‒ упорствовал молодой человек. ‒ Говорят, он теперь, бедняга, где-то в Арктике! Я это услышал от каких-то ребят на твоей лекции, между прочим! Кажется, именно таких людей и называют фантазерами.

‒ Вот именно. И потом это всего лишь слухи, ‒ Сиэл посмотрел на друга несколько снисходительно. ‒ Я уверен, что кто-то что-то неправильно понял, вот и появилась легенда о скитающемся монстре, созданном из мертвых тканей. Мало ли, сколько сумасшедших в мире! Не верь всему, что рассказывают в округе. Иначе влипнешь в какую-нибудь переделку.

Последняя фраза вызвала искренний смех Лиама.

‒ Что? Из-за этих научно-фантастических выдумок как я могу куда-то влипнуть?

‒ У тебя талант. Всегда находишь приключения, а заодно и меня втягиваешь.

‒ Ты прав. Нужно держаться от науки подальше! Нехотелось бы, чтобы какой-нибудь сумасшедший решил сделать из меня подопытногодля своих научных опытов, ‒ чуть наклонившись к Эдварду, прошептал Моррис.