From Khaotung .
ㅤКхаотан, чьи пальцы лишь мгновение назад с отечной тщательностью выравнивали складки на воротнике сестры, замер, услышав шаги и ощутив, прежде чем увидеть, это прохладное, отделённое от общего тепла дома присутствие. Его взгляд, поднявшись по лестнице, встретился со взором Ферста - темным, затуманенным, словно окутанным остатками ночного чтения и бессонницы. Картина, увиденная им, - старший брат, опекающий младшую сестру, - вызвала в Танавате странное, двойственное чувство: привычная, почти механическая нежность к Тонкхао смешалась с внезапной, острой неловкостью от того, что это интимное, семейное действо стало чьим-то посторонним наблюдением. Он поймал на себе этот безразличный, ставший мгновенно мрачным взгляд и почувствовал, как под ним незаметно выпрямляется, его собственная утренняя мягкость отступает, сменяясь привычной собранностью, маской ответственного хозяина.
«Доброе утро,» - прозвучало сверху, и Кхаотан кивнул, слыша в этом приветствии не столько пожелание, сколько констатацию факта. Предложение Ферста отлучиться после отвоза сестры он воспринял без внутреннего удивления - этот человек, казалось, был создан из таких коротких, обрывистых просьб, из потребности в уединении, которая висела на нём, как его чёрный плащ. Мысль Танавата скользнула к вчерашнему вечеру, к тем странным, скомканным извинениям, к лицу, отражавшему предельную усталость, и в нём шевельнулось что-то похожее на остаток вчерашней неловкой жалости, которую он сам себе не решался назвать. Он видел, как Ферст стоит, подчёркнуто прямо, но будто вся его сущность жаждет раствориться в тени, уйти от дневного света и чужих глаз.
- Я не против, - ответил Кхаотан, и его голос прозвучал ровно, деловито, отсекая пространство для сантиментов. - Но будь к полудню. Точнее. - Он сделал небольшую, значимую паузу, переводя взгляд с Ферста на Тонкхао и обратно, встраивая вампира в неумолимое расписание своего мира. - Вечером в доме будет званый ужин. Твоё присутствие обязательно.
В этих словах не было просьбы; это был приказ, мягко обёрнутый в форму напоминания, но от того не менее обязательный. Мысль о предстоящем вечере вызывала в нём знакомое, тяжёлое напряжение - необходимость снова быть безупречным центром, арбитром разговоров, живым щитом между семейной приватностью и любопытством внешнего мира. Присутствие же Ферста на этом фоне виделось ему новой, сложной переменной, элементом непредсказуемости в тщательно выверенном уравнении, и это тревожило, заставляя внутренне настораживаться, даже если лицо его сохраняло полное спокойствие.
Он наблюдал, как они уходят - сестра, светлая и собранная, и эта тёмная, молчаливая фигура рядом с ней, - и лишь когда звук шагов затих за дверью, позволил себе расслабить плечи. Возвращаясь в свои покои, Кхаотан вновь ощутил давящую усталость, тяжёлую вуаль недосыпа, наброшенную на мысли. Тишина комнаты, наконец, обняла его безраздельно, и, упав на постель, он не стал сопротивляться внезапно нахлынувшему забытью - сон настиг его быстро и беспробудно, словно желая компенсировать ночное бдение, и даже в забытьи лицо его сохраняло лёгкую складку озабоченности, отражение нестихающей внутренней работы и груза ожиданий, с которым ему предстояло встретиться снова уже через несколько часов.