From Khaotung .
ㅤПронзительный взгляд сестры, будто отлитый из холодного металла, всё ещё жёг его спину. Под этим незримым, но ощутимым давлением по коже Танавата пробежала ледяная дрожь, заставляя плечи судорожно съёжиться. В черепной коробке, тяжёлой и густой от мыслей, бушевал хаос - каждая идея, каждое воспоминание сталкивалось с другим, рождая гулкую, изматывающую боль. Кхаотану отчаянно хотелось одного: утонуть в объятиях забытья, чтобы хоть на несколько часов прекратилась эта внутренняя пытка. Он и представить не мог, что чувства ответственности и вины способны разъедать душу с такой жадной, почти физической силой.
Тогда, за карточным столом, в упоительном азарте игры, он был слеп и глух. Мир сузился до карт в руке и ставок на кону. Он не думал о Фире. Не дал себе труда даже на миг представить, что почувствует тот. И лишь теперь, спустя долгие часы, отягощённые горькими словами сестры, осознание накрыло его с жестокой, беспощадной ясностью. Танават, кажется, был таким всегда - сначала бросался в омут с головой, и только потом, захлёбываясь, начинал соображать. Этот раз не стал исключением. Он стал правилом, доведённым до абсолюта, до болезненной остроты. Стоя в центре своих покоев, в гулкой тишине, он вновь и вновь ломал голову над одной и той же нерешаемой задачей. Да, он всегда сожалел потом. Но нынешнее сожаление было иным - не просто досадной ошибкой, а глубокой, ноющей трещиной в самом фундаменте его представлений о себе.
Собрав всю силу воли, Раттанакитпайсан попытался отринуть этот навязчивый рой мыслей, оттолкнуть его на самый задворки сознания. Пальцы, чуть дрогнувшие, потянулись к пуговицам рубашки. Ткань, ещё недавно мягкая, внезапно превратилась в удавку, невыносимо сдавливающую грудь. С каждым расстёгнутым пуговицей будто прибавлялось воздуха. Ему нужен был душ. Ледяные или обжигающие струи - неважно. Они должны были смыть с него это оцепенение, эту душевную липкую грязь, вернуть ощущение границ собственного тела. Сделав глубокий, прерывистый вдох, он босыми ступнями, ощущая прохладу полированного паркета, направился к двери ванной. Разум цеплялся за слабую надежду: вода принесёт очищение, ясность, покой. Но где-то в глубине, в самом нутре, уже поселился холодный, неумолимый червь вины. И он, похоже, не собирался смываться. Он только затаился, готовый к новой атаке.
* * *
Этой ночью сон бежал от него, как преследуемый дичь. Сколько Кхао ни ворочался, пытаясь обмануть сознание, - всё было тщетно. Ближе к полуночи он сдался, прекратив эту бесполезную борьбу. С тяжёлым вздохом Раттанакитпайсан поднялся с постели. Горло пересохло, будто наглотался пыли с дороги. Он провёл рукой по лицу, сгоняя остатки мнимой дремы, и босыми ступнями, ощущая ледяную гладь пола, направился на кухню. Глоток воды лишь слегка смягчил сухость в горле, но не принёс желанного облегчения. Чувство было каким-то недосказанным, неполным, будто он забыл сделать что-то самое главное. Танават зажмурился, массируя виски, когда за спиной раздались осторожные, но узнаваемые шаги. Выйдя в просторный, погружённый в полумрак холл у лестницы, он встретился взглядом с Канапханом. Тот стоял, скрестив руки на груди, фигура, выхваченная слабым светом ночника, казалась одновременно и твёрдой, и замершей в ожидании.
- Вещи? Ночью? - Голос Танавата прозвучал хрипловато. Он машинально взглянул на часы, стрелки которых давно перешагнули за полночь. - Ладно... допустим.
Он кивнул, но Ферст не уходил. Замер на месте, будто ждал не формального отбытия, а чего-то ещё - разрешения, слова, взгляда. Чего именно, Тан не мог понять, и от этой неопределённости в груди снова сжалось знакомое, удушливое чувство вины. Снова? Сколько это будет продолжаться? Внешне он всегда играл роль циника, человека, для которого чужие правила и условности - пустой звук. Но эта маска, отточенная годами, скрывала нечто прямо противоположное: мягкость, отзывчивость, ту самую глубинную доброту, которую он стыдливо хоронил от всех. Истинное лицо разительно отличалось от показного.
Стоя сейчас перед Ферстом, под этим молчаливым, вопрошающим взглядом, он чувствовал, как слова рвутся наружу сами, против его воли, даже сквозь нарочито пренебрежительные нотки в голосе.
- М-м-м... Кстати, насчёт сегодняшнего вечера... - Танават нервно потер затылок, зубы слегка прикусили мякоть нижней губы. - Я... погорячился. Не принимай на свой счёт, хорошо? Ты помог Тонкхао... и только это имеет значение. - Фраза повисла в холодном ночном воздухе, слишком простая, слишком скупая для бури, что бушевала у него внутри. Но это был первый шаг. Трещина в броне.