Пролог
- Снова эти «Хроники»... - прошипела молодая леди, скорее в сторону ненавистной газеты, чем своим собеседникам.
Изысканный смех её невестки, леди Эмилии, мягко раскатился по столовой.
- И дня нет покоя нашей затворнице от света, - заметила она, поднося фарфоровую чашку к губам. - Судьба обрекла тебя на популярность, моя дорогая.
- Что на сей раз позволили себе напечатать эти господа? - прозвучал спокойный, но настороженный голос Фредерика, молодого герцога д'Эрвиль.
Семья из трёх человек собралась за утренней трапезой. Солнечные лучи, пронизывая высокие окна, играли на серебряных подстаканниках и выхватывали из полумрака портреты предков - гордых французских аристократов, чьи родовые замки сгорели в пламени революции, заставив род д'Эрвиль искать спасения и новой родины здесь, в туманном Лондоне. Воздух был сладок от аромата свежесрезанных пионов и кофе.
- Да что они могут писать? - Ариадна нетерпеливо провела пальцем по газетной полосе. - Весь их словарь исчерпывается «недостаточно почтительна», «излишне горда» и... - Голос её внезапно оборвался, брови взметнулись вверх. - Они... Они меня хвалят?! - Последнее слово сорвалось с её губ на октаву выше. Она вскочила, едва не задев изящную китайскую вазу.
Со стороны брата раздался сдавленный стон, - звук хорошо знакомый Ариадне с детства, звук приближающегося выговора.
- Ариадна, - произнёс Фредерик с той размеренностью, которая была страшнее крика. - Ты не в конюшне, и газета, позволь напомнить, не скаковая лошадь, чтобы так неистовствовать.
Девушка мгновенно приструнила себя, ослепительно, и чуть виновато, улыбнувшись брату. Движение было отточенным, как поклон после менуэта.
- Тысяча извинений, Фредерик. Просто новость столь... ошеломительна. Позволь мне зачитать её, дабы мы все могли оценить масштаб сие абсурда.
Она взяла газету с преувеличенной торжественностью и, встав у окна, начала, слегка пародируя напыщенный тон:
«СВЕТСКИЕ ХРОНИКИ
Май 18.. года.
Как ни крутись, а от судьбы не уйти.
Наш высший свет с нетерпением ждёт кульминации сезона - Благотворительный бал в Розбери-холле под патронажем Его Королевского Высочества принца Филиппа. Вся надежда общества возложена на сие событие, ибо, как полагают осведомлённые источники, именно в эту ночь наследник престола намерен, наконец, обратить свой благосклонный взор на ту, что удостоится чести стать его избранницей.
Гвоздём программы, без сомнения, станет возвращение в большую игру юной леди Ариадны д'Эрвиль...»
Странная штука - человеческое восприятие, промелькнуло в голове у Ариадны. Сначала видишь только хорошее, и лишь потом, когда разум успокаивается, взгляд цепляется за яд, аккуратно подмешанный в мёд. И правда, пробежавшись по началу взглядом, она уловила лишь хвалебный тон. Но теперь, читая вслух, слово за словом, она увидела всё.
Её голос, начавшийся с лёгкой насмешки, по мере чтения начал меняться. Он стал тише, ровнее, теряя всякую театральность, пока не превратился в почти беззвучный шёпот. Когда она дошла до строк о родителях и трауре, она бесшумно опустилась в свой стул, будто ноги сами подкосились. Пальцы, сжимавшие газету, побелели в суставах.
«...Напомним нашим читателям, что траур по безвременно ушедшим герцогу и герцогине д'Эрвиль, чья гибель в позапрошлую суровую зиму потрясла всех нас, формально не окончен. Однако её брат, нынешний герцог Фредерик, проявил поистине отеческую заботу (или, как шепчут некоторые, непонятную торопливость), сократив период уединения сестры. Видимо, он счёл, что девятнадцатилетие леди Ариадны и её отсроченный на год дебют не терпят более промедления.
И кто станет его винить? Леди Ариадна, бесспорно, бриллиант первой воды. Её красота, сравниваемая с утончённостью хрусталя, безупречные манеры, отточенные под руководством мадемуазель Леблан, и, что немаловажно, происхождение от одного из состоятельных родов делают её призом, о котором можно лишь мечтать. Особо отмечается её похвальная сдержанность: за все сезоны леди Ариадна не удостоила ни одного кавалера первым танцем, демонстрируя тем самым редкую в наши дни осмотрительность.
И вот вопрос, который не даёт покоя всем наблюдателям: к чему такая спешка? Положение семьи д'Эрвиль столь высоко, а достоинства леди Ариадны столь очевидны, что ей, казалось бы, вовсе не грозит участь старой девы, даже если бы она решила продлить свой траур ещё на сезон. Не кроется ли за этим решением герцога нечто большее, чем простая братская забота? Или, быть может, он осведомлён о каких-то особых планах, касающихся будущего его сестры?
Так или иначе, весь свет в сладостном трепете ожидает: удостоится ли леди Ариадна растопить своё сердце в вальсе в эту знаменательную ночь? Или же её избранником вновь окажется лишь брат, чья преданность служит эталоном родственной привязанности?
Интрига сезона, наши читатели, достигла своего апогея.»
Она читала до конца уже механически, глядя куда-то поверх строк, голосом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. Зачитав последнюю фразу, Ариадна опустила газету. Смех, готовый было сорваться с её губ, замер, превратившись в нечто острое и колющее в горле. Тишина в столовой стала звонкой.
- «...К чему такая спешка?» - наконец проговорила она, и голос её звучал плоским, чужим. - Они задают правильный вопрос, Фредерик. Только не тому адресату.
Ариадна подняла на брата взгляд, в котором изумрудные глаза потеряли весь свой блеск, став просто зелёными и очень уставшими.
- Ты выдернул меня из траура, заставил натянуть этот... этот... этот лиловый флёр приличия, - она дёрнула рукой по складкам своего платья цвета увядшей сирени. - И всё для чего? Чтобы эти стервятники в кружевах могли обсуждать, не слишком ли я поспешила сменить бархат на тафту?
- Ариадна, послушай, - голос Фредерика прозвучал предостерегающе, но в нём уже не было прежней силы, лишь усталость.
- Нет, ты послушай! - встала она, и её стул с резким скрипом отъехал назад. - Они восхищаются моей «сдержанностью»? Я не танцую, Фредерик, не потому что я "осмотрительна"! Я не танцую, потому что в детстве дала слово себе и отцу... - голос её дрогнул, и Ариадна резко отвернулась к окну, ловя предательскую дрожь в губах. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Слёзы подступили комом к горлу, жгучие и горькие, но она их проглотила. Не сейчас и ни за что. - Я дала себе слово, что мой первый танец будет с мужчиной, которого я сочту достойным этого. Однако люди думали, что я не танцую из-за потери родителей. А теперь из-за этой спешки это выглядит как каприз, как кокетство! Как если бы я просто выдвинула родителей на второй план, в угоду замужеству!
Эмилия тихо положила ложку. Её лицо выражало неподдельное сострадание.
- Милая, никто не думает...
- Все думают! - оборвала её Ариадна, всё ещё глядя в сад, где ярко зеленела трава, будто и не было той роковой зимы. - Они думают, что я либо бессердечная дура, забывшая родителей ради балов, либо пешка в чьей-то игре. И знаешь что, брат? - она медленно обернулась. - Я начинаю склоняться ко второму. Что это за «особые планы», на которые они намекают? Что ты от меня скрываешь?
Фредерик побледнел. Он отодвинул тарелку, и его движения были неестественно точными.
- Я скрываю от тебя лишь необходимость выполнить свой долг, как перед нашими предками, так и перед тобой. Наш дед потерял во Франции всё, кроме чести и имени, Ариадна. Мы пустили корни в этой земле, но наше положение среди британского лоска до сих пор зыбко. Ты не ребёнок, чтобы не понимать, что это всё не только привилегии. Это долг, это обязательства... А твой возраст... да, твой возраст обязывает.
- Мой возраст обязывает меня молчать и соглашаться? - она фыркнула, но в этом звуке была лишь горечь. - Прекрасно, тогда я буду молчать. Но танцевать я буду только тогда, когда сама того захочу. Или с тем, с кем захочу. И если этот выбор обернётся скандалом - пеняй на свой долг, герцог.
Ариадна бросила газету на стол, где та легла мёртвым белым пятном среди серебра и фарфора.
- А теперь, если вы позволите, у меня болит голова. От лилового цвета и лицемерия.
Не дожидаясь ответа, она вышла из столовой, держа спину прямо, как и подобает леди д'Эрвиль. И только за дверью, в пустынной прохладе холла, она прислонилась лбом к холодной деревянной панели, позволив одной-единственной, яростной, беззвучной слезе скатиться по щеке и бесследно впитаться в кружевной воротничок.
В столовой воцарилась тяжёлая тишина.
- Фредерик... - тихо начала Эмилия.
- Не сейчас, - отрезал он, и в его глазах читалась та самая непонятная торопливость, о которой писала газета. И что-то ещё, похожее на страх.