Фасад

«Майская ночь» 

В комнате пахло весной, тревогой и пылью от учебников. «Уже пора бы спать, завтра ЕГЭ» – эта мысль, как назойливая муха, кружилась у Даши в голове.

Она резко села, скинув с себя оцепенение. Так нельзя. Нужно собраться.

Рывком спустив ноги с кровати, Даша подлетела к столу и включила настольную лампу. Жёлтый свет вырвал из темноты горы конспектов, брошенные ручки, чашку с засохшим кофе. Беспорядок вдруг стал невыносимым, почти личным оскорблением. Она схватила кружку, швырнула её в раковину на кухне – оттуда донёсся глухой удар керамики о металл. Потом, лихорадочно, принялась сгребать рассыпанные скрепки, ровнять стопки тетрадей, яростно смахивать крошки в мусорку. Каждое движение было резким, злым – будто если она наведёт порядок вокруг, то и в голове всё встанет на свои места.

Наушники лежали тут же, на подоконнике. Она воткнула их в уши и наугад ткнула в плейлист, лишь бы заглушить этот проклятый внутренний монолог. Музыка грянула тяжёлым басом, и Даша почти с облегчением выдохнула, продолжая с остервенением протирать пыль с подоконника. Песня сменялась песней, и она уже почти успокоилась, почти поверила, что контроль восстановлен.

А потом заиграло это.

Infinity. Jaymes Young. Медленное вступление, знакомое до боли. Она даже не помнила, когда впервые услышала эту песню – просто однажды случайно попался перевод, и строчки врезались в память. Даша тогда улыбнулась: слишком пафосно, слишком наивно. Сейчас же слова всплыли сами, без спроса, и ударили в виски, как осиновые колья.

Даша замерла с тряпкой в руке, оставив пыль на подоконнике грязными разводами.

Последняя строчка, самая дурацкая и самая правдивая, застряла в голове лезвием: «Cause I love you to infinity and beyond» – любить до бесконечности и дальше. Только вот его бесконечность была совсем другой.

Горло сдавило. Не от слёз – от злости. На песню. На себя. На эту дурацкую, липкую, всепроникающую тоску, которая нашла способ пробиться даже через шум в наушниках.

Она резко стянула их, швырнула на стол и схватила телефон.

Палец сам нашёл имя в мессенджере. Всплыл диалог с его аватаркой.

«Привет. Как настроение перед экзаменом? Просто подумала, может, волнуешься?»

Пальцы замерли над экраном. Сердце колотилось где-то в горле. Она представила, как он читает это. Что подумает? Улыбнётся? Или, может, впервые увидит в этом не просто дружескую заботу?

Секунда. Две.

Она нажала «удалить».

Сообщение исчезло, и строка ввода снова стала пустой. Ничего не случилось. Идеально. Так и должно быть.

– Дура, – выдохнула она вслух, отбрасывая телефон на кровать. – Какая же я дура.

Она ещё с минуту стояла посреди комнаты, глядя на разворошенный стол, на разряженный телефон, на свои руки, которые так и не научились вовремя останавливаться.

– Нужно лечь спать пораньше, – пробормотала она себе под нос и медленно, уже без всякой цели, побрела обратно к кровати.

Даша еле перебрала ногами и опустилась на край. Холодное одеяло, скользкое, словно лист бумаги, пробрало до мурашек. И тут же, будто дождались сигнала, напали мысли. Надоедливые, противные, как комары в майскую ночь. Они лезли одна за другой, картинки всплывали в сознании, и среди них – он.

– Нет, – почти прошептала она, зажмуриваясь. – Не сейчас. Не перед экзаменом.

Но образ возникал с пугающей чёткостью. Его глаза. Цвета спелого каштана, тёплые и глубокие, с твёрдым, почти золочёным отблеском на донышке. Они завораживали, сводили с ума, а от осознания, что это тепло никогда не будет греть её одну, внутри будто проводили лезвием. Его взгляд обволакивал – с кончиков пальцев до макушки, словно тёплая, сладкая пелена дыма. Воображение смешивало всё: губы, которые становились ближе, собственную невозможность сопротивляться. Это было выше сил, выше разума. Сердце в груди начинало бешено колотиться, как целая батарея салютов, запущенных одновременно. Внутри что-то резко сжималось, а потом медленно, тяжело опускалось, растекаясь тёплой и стыдной волной по всему телу. Она снова чувствовала, как его рука скользнула под футболку, обхватив талию. Пальцы, точеные и уверенные, крепко впились в мягкую кожу. Но это не было болью. Это было…

Это было слишком. Слишком реально, слишком больно, слишком стыдно. Даша с силой сжала веки, а потом резко распахнула глаза, будто выныривая из ледяной воды.

Она вскочила с кровати и потянулась к стопке конспектов на столе. Завтра — русский. Первый рубеж. Первый шаг в другую жизнь, где, возможно, не будет места ни этим мыслям, ни ему.

А за окном, в тёплой майской темноте, шумел дождь, смывая пыль с дорог и обещая, что завтра будет новый, совершенно другой день.

«Экзамен» 

Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем, которое нагло пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Даша открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Мысли о ночном бессилии, о песне, о так и не отправленном сообщении – всё это казалось сейчас далёким и чужим, как будто случилось не с ней и тут внутри всё подобралось, стало напряжённым, как струна.

– Да ну нееее, – девушка вжалась лицом в подушку. Вдох, выдох. Собралась с силами и села на край кровати, напротив которой стоял большой шкаф с зеркалом во всю дверь.

– Пора.

Погода радовала. Солнце уже вовсю напекало голову и слепило глаза. Спасал лёгкий прохладный ветерок, разносивший запах цветущей сирени по всей округе. Даша шла не спеша, собиралась с мыслями, повторяла правила и вспоминала произведения для аргументации в сочинении. Около школы уже толпились ученики, стоял гул, как на базаре – все обсуждали предстоящий экзамен. Учителя беспокойно бегали с листами, судорожно что-то сверяя и пересчитывая. Даша, поймав взгляд классной руководительницы, подняла руку, та кивнула, и девушка пробилась к своим подругам.

Их разговор, на удивление, не касался предстоящего ЕГЭ.

– Я в шоке! – сдавленно, чтобы не слышали взрослые, шипела Лиза. – Столько лет бок о бок, и вот на тебе! А сколько слухов она про нас всех пускала! И про него в том числе!

– Да уж, сдалась она ему, – с едкой усмешкой вставила Валерия. – Сидельников на такую и не посмотрит.

– Привет! Слышу, далеко не о ЕГЭ болтаете, – вклинилась Даша, стараясь звучать беззаботно.

– О, Ветвицкая, привет. Ты сейчас просто охренеешь!

– Лиза, тихо! – строго прервала Лера, кивнув в сторону завуча.

– Да ладно тебе, – отмахнувшись, Лиза продолжила шёпотом, и все инстинктивно сдвинулись головами ближе. – Угадай, кому наша грымза предложила встречаться.

Даша перебрала в уме всех более-менее заметных парней, но тут же всех отмела. Любопытство начинало душить.

– Не томи, выкладывай уже!

– Артёму, – чётко и сухо выстрелила Лера, как будто подвешивая приговор.

И в Даше что-то надломилось. Тихий, но чёткий щелчок где-то под рёбрами. «Не может быть. Он же... он не станет встречаться с ней. Правда?»

Она заставила себя улыбнуться, что-то промямлить вроде «ничего себе», но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. И из самой глубины, из-под слоя страхов и сомнений, пробился настойчивый, ясный голос: «Всё». «Хватит. Так больше не может продолжаться». Она знала, что нужно делать.

Когда прозвенел звонок, приглашая учеников в школу, Даша вошла в вестибюль почти механически. Где-то рядом мелькнул Артём – он сдавал в другой аудитории. Их взгляды на секунду встретились, он улыбнулся и поднял вверх большой палец: «Всё будет хорошо». Даша кивнула в ответ, чувствуя, как от этой простой дружеской поддержки внутри всё переворачивается. Потом поток учеников разнёс их в разные стороны.

Все мысли были заняты им.

Из всех мальчиков в классе он был самым… правильным. Не в занудном смысле, а по-хорошему. Не красовался перед девчонками, не ходил на глупые стрелки за школу, не срывал уроки и всегда дружил с учителями. Тот самый ровный, надёжный парень, которого родители ставят в пример. В математике щёлкал задачи как орешки, а вот гуманитарные предметы давались с трудом.

С Дашей они были знакомы с детского сада. Их родители дружили ещё со школы, так что всё сложилось само собой. Каждый раз, когда друзья с Артёмом заходили за Дашей, чтобы позвать гулять, бабушка всплёскивала руками: «Вот Артём какой хороший мальчик!» А отец подкалывал, не отрываясь от телевизора: «Жених пришёл». Даша тогда закатывала глаза и краснела от злости. Кто ж знал, что всё так обернётся?

Они всегда помогали друг другу. Артём объяснял Даше математику, когда она тупила в задачах, а она пересказывала ему «Войну и мир». Сидели после уроков, склонившись над тетрадками, и это было так естественно, что никто даже не дразнил их – просто Артём и Даша, свои в доску.

А перед одиннадцатым классом случилось кое-что странное. Даша на месяц уехала к родственникам в другой город. Тогда они с Артёмом вдруг стали скучать друг по другу. Парень писал первым, спрашивал, как дела, присылал дурацкие мемы, даже звонил. Они болтали часами – ни о чём и обо всём сразу. О том, что он прочитал наконец ту книгу, о том, какую дурацкую шапку связала ей бабушка, о планах на будущее. Тогда они оба поняли, как тяжело будет, когда школьные годы закончатся.

Для Даши это лето стало точкой невозврата. С тех пор она искала его глазами на переменах, ловила каждое слово, замечала, как он улыбается при виде неё. Это было похоже на болезнь, на наваждение. А он… он ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Продолжал так же тепло, по-дружески, помогать с математикой, спрашивать, как дела, провожать до дома. И от этой его ровной, неизменной доброты хотелось то ли плакать, то ли кричать.

Весь одиннадцатый класс она любила его молча. А он был просто Артёмом – самым лучшим, самым родным и самым недосягаемым.

Все мысли были заняты им. Экзамен прошёл, как в густом тумане. Только дома, уставившись в кружку уже остывшего чая, девушка поняла: она не могла вспомнить ни строчки сочинения, которое написала.

– Я точно завалила. Надо было так распереживаться из-за идиотской сплетни. Дура. Просто дура.

Чай стал до омерзения горьким, а любимый шоколад ощущался пластилином.

Из мыслей вырвал щелчок входной двери – мама вернулась с работы.

Она, не снимая джинсовки, прошла на кухню с пакетами и села напротив.

– Ну что, как написала? Вариант сложный был, чего поникшая такая?

Даша тяжело вздохнула. Не скажешь же напрямую, в чем дело.

– Нет, вариант хороший попался. Тест несложный был.

– А сочинение?

– Написала. Тема была: «Что лучше: сбежать от проблемы или попытаться её решить?»

– Ой как, – мама нахмурилась, – что ты написала?

– Ну, дословно я не скажу, но посыл был такой, что бессмысленно убегать от проблем: они всё равно догонят, да ещё и с последствиями, – Даша улыбнулась, глядя на маму. Её позабавило, что весь её текст получилось уместить в одно предложение.

– Фух, ну хорошо, – она выдохнула, – чего тогда нос повесила? Чайник ставь. Я пирожные купила, – она улыбнулась слегка устало, но так тепло, как умел только самый родной на свете человек.

Даша смотрела на удаляющуюся в коридор маму, на сладости, на кружку недопитого чая. Почему-то стало неожиданно легко. Она наконец смогла вспомнить сочинение и отвлеклась от мыслей об Артёме и той девчонке.

– Мааааааам!

– Ау, – она прошла на кухню, попутно закалывая светлые волосы в смешной пучок.

– Спасибо тебе.

– Чего это?

– Весь день так грустно было, а ты пришла, и спокойно стало.

– Ну ты даёшь, Дарья. Не нагружай ты себя так. Столько готовилась и всю школу вату не катала. Всё сдашь и поступишь, куда захочешь. Вот увидишь, – она села рядом, приобняла чуть-чуть сжав, потрепала за плечо, – мы с отцом в тебя верим.

Девушка улыбнулась, сдерживая подступавшие слёзы. Она редко слышала такие слова от родителей, но они всегда были как никогда вовремя.

«Что я буду делать, когда уеду?» – на этот вопрос она ещё не знала ответа и старалась лишний раз об этом не думать.

Вечер был слишком хорош, чтобы омрачать его такими мыслями, поэтому Даша просто сидела с чашкой горячего чая у распахнутого окна, откуда пахло яблоней и дождём, слушая рассказы мамы о новых работниках и многом другом.

«Выпускной»

Экзамены шли один за другим, как вагоны тяжёлого поезда. Русский, математика, история – Даша выходила из аудитории каждый раз с одним и тем же чувством опустошения, будто из неё вычерпали все мысли до дна. Она старалась не думать о результатах, но по ночам они всё равно снились: пустые бланки, зачёркнутые строчки, часы, которые тикают слишком быстро. 

Артём попадался ей в школьных коридорах редко – их аудитории вечно оказывались на разных этажах. Но когда их взгляды встречались, он ободряюще улыбался, Даша кивала в ответ и шла дальше, чувствуя, как внутри что-то замирает от невысказанного.

Последним был экзамен по профильной математике. Даша вышла из школы и долго стояла у крыльца, щурясь на яркое июньское солнце. Всё закончилось. Сборники можно было выбросить, конспекты – сжечь или оставить на память. Она ещё не решила. 

Результаты не заставили себя долго ждать. Русский – 91, математика – 70. У Даши перехватило дыхание: помощь Артёма после уроков не прошла бесследно. История – 89, но для архитектурного этого было достаточно. 

Слёзы – от облегчения, от усталости, от счастья – хлынули из глаз. Она сидела на кровати, обхватив колени, и плакала, и смеялась одновременно. Внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала уже несколько месяцев. Оставалось хорошо сдать вступительные. Радовало, что это можно было сделать дистанционно, а не разъезжать всё лето по разным городам. Потом нужно подать документы, ждать официального зачисления, но первый рубеж на пути к новой жизни был позади.

Через несколько дней наступил день, которого она ждала и боялась одновременно: выпускной. 

Школа, знакомая до последней трещинки на асфальте, сегодня выглядела почти нереальной. Воздух дрожал от июньского зноя и смеха. Девчонки в красивых платьях, как с обложек модных журналов, мальчишки в строгих костюмах — всё это походило на декорации к фильму, в котором Даша играла главную роль, но почему-то не знала текста.

– Смотри, какой он сегодня! – шепнула Лиза, кивнув куда-то в толпу.

Артём стоял у крыльца, поправляя галстук, который вечно съезжал набок. Белая рубашка делала его плечи шире, а сам он казался взрослее, серьёзнее. Он разговаривал с завучем и улыбался – той самой открытой, солнечной улыбкой, от которой у Даши каждый раз на секунду перехватывало дыхание.

Время близилось к вечеру, солнце начало клониться к закату, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона. Девушка нашла его случайно – за школой, у старого тополя, на котором они когда-то в детстве вырезали свои инициалы. Он сидел на корточках, привалившись спиной к стволу, и смотрел в одну точку. В руке у него был телефон, но он не смотрел в экран – просто держал, как ненужную вещь.

– Ты чего тут? – Даша подошла почти неслышно, отчего он вздрогнул и поднял голову.

– Отдыхаю от всего этого, – он кивнул в сторону школьного двора, откуда доносилась музыка. – Шумно.

Она села рядом, на пожухлую прошлогоднюю траву, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Грустишь? – спросила она тихо.

– Не знаю, – он помолчал, потом повернулся к ней. Вблизи она заметила, какие у него уставшие глаза. Под ними залегли тени – будто он несколько ночей не спал. – Странно всё это. Одиннадцать лет – и вот так просто… закончилось.

– Ты же хотел закончить, – Даша улыбнулась, пытаясь его подбодрить. – Говорил, что школа – это тюрьма.

– Мало ли что я говорил, – он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. – А теперь я даже не знаю, получится ли у меня поступить. Математику вроде сдал, но русский… сама знаешь, не мой конёк.

Она хотела сказать что-то ободряющее, но он вдруг положил руку ей на плечо – легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло.

– Спасибо тебе, – сказал он серьёзно. – За то, что всегда помогала. С литературой там, с сочинениями. Я без тебя бы… в общем, спасибо.

Даша сглотнула ком в горле. «Не за что», – хотела ответить она, но вместо этого спросила:

– А ты после школы напишешь мне?

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто вопрос был глупым.

– Конечно, напишу. Ты чего? Мы же друзья.

«Друзья». Это слово снова встало между ними, тонкой, но прочной стеной.

– Пойдём, – сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. – А то без нас там уже, наверное, собрались уезжать.

Она взялась за его ладонь – тёплую, сухую, надёжную – и позволила себя поднять. На секунду их лица оказались слишком близко. Она почувствовала запах его одеколона –свежий, с нотками цитруса, – и её сердце снова пропустило удар.

– Пошли, – выдохнула она, отпуская его руку.

Смеркался вечер. Теперь уже банкетный зал, всё те же платья, галстуки, фужеры с шампанским. Учителя плакали, родители поздравляли, а выпускники клялись дружить вечно и не терять друг друга. Даша кружилась в вальсе, смеялась, фотографировалась – но всё это было будто не с ней. 

Артём танцевал с другими девчонками, вежливо улыбался, кружил их в танце, и каждый раз, когда его рука ложилась на чужую талию, Даша чувствовала укол ревности. Но он то и дело ловил её взгляд через весь зал – и кивал, или подмигивал, или просто улыбался. «Я здесь, я рядом», – говорили его глаза. 

А когда под утро они вышли на крыльцо ресторана – уже не ученики, просто люди, которым пора расходиться, – Артём вдруг остановил её. 

– Даш, – позвал он.

Она обернулась.

– Я хочу, чтобы ты знала. Ты – самый надёжный человек, которого я встречал. И мне… мне страшно, что мы потеряемся. Ты тоже мне пообещай, что будешь писать. Даже если поступишь в свой архитектурный за тридевять земель.

– Обещаю, – сказала она, и в голосе её прозвучало больше, чем просто обещание.

Он улыбнулся, обнял – по-дружески, быстро – и пошёл к своим родителям.

А Даша осталась стоять, чувствуя, как внутри разрастается что-то огромное, тёплое и безнадёжное одновременно.

«Вечер» 

Лето растянулось долгими, томными днями. Будни скрасил один звонок: Даша поступила на архитектора. Приёмная комиссия ВУЗа просила в течение нескольких дней отправить оригинал аттестата для зачисления девушки. Даша, ни секунды не раздумывая, накинула на себя первое что попалось под руку: джинсовые шорты и майку вишнёвого цвета, стянула с полки документы и выбежала из дома.

Через десять минут она уже стояла в отделении почты. Сердце бешено колотилось, а дыхание не приходило в норму. Ступни странно покалывали и гудели. Даша переминалась с ноги на ногу, пытаясь почувствовать твёрдый пол, но в ответ было ощущение, что она проваливается в тёплый и колючий шерстяной плед. Проверив ещё раз все данные на конверте, Даша протянула его злобной тётке за стеклом. Оплатила. Писк терминала, «До свидания», молчание в ответ, первая дверь, поворот, вторая – и вот он: свежий летний воздух оглушает и заставляет успокоиться. Даша села на лавочку напротив отделения почты. Посмотрела на часы: «Ещё успею сбегать домой до работы».

Возвращалась она уже не спеша. Рассматривала здания в глубине улиц и представляла, как совсем скоро будет сдавать чертежи фасадов, слушать лекции по истории архитектуры и, возможно, даже приложит руку к проекту какой-нибудь важной постройки.

С самого детства Дашу завораживали высотные здания с их холодной и чёткой постановкой, музеи с величественными колоннами, уютные домики с резными наличниками и лепниной. Девушка мечтала однажды создать нечто подобное – чтобы люди смотрели, поражались смелости автора и тихо говорили: «Как это красиво». Первый шаг навстречу этой мечте был только что сделан.

Сейчас она работала в кофейне, копила на переезд в другой город, находящийся в тысячах километров от дома, перечитывала старые книги и вела войну сама с собой.

Она вспоминала об Артёме. Думала, как он там, сдал ли вступительные, поступил ли куда-то. Но он молчал – ни писал, ни звонил, даже в соцсетях почти не появлялся. Даша сама боялась написать первой: казалось, что если она это сделает, то все её чувства, которые она так старательно прятала, выплеснутся наружу и уже не остановятся. Оставалось ждать. То ли чуда, то ли забвения. Девушка и сама не знала.

Близилась середина августа. До начала учёбы оставалось всего ничего. Даша всё так же работала в кофейне на окраине города. В перерывах делала наброски стоящих напротив зданий или болтала с коллегами. Мир сузился до работы и мыслей о переезде, но это нисколько не огорчало Дашу. Даже напротив – было довольно спокойно, да и мысли об Артёме становились реже, как и новости о нём.

Так, незаметно, пролетела ещё одна неделя. Наступил очередной душный вечер. Из дверей доносилось жужжание насекомых, а еле уловимый из окон свежий воздух то и дело дразнил. «Скоро уже закрывать смену» – с этой мантрой Даша протирала стойку, когда вдруг услышала приближающиеся шаги.

– Мне, пожалуйста, американо и…

Она подняла голову. Перед ней стоял парень – загорелый, повзрослевший, с лёгкой небритостью и кругами под глазами. Он улыбался, но улыбка выходила виноватой. Это был Артём.

– Ты… – Даша чуть не выронила тряпку. – Ты чего здесь?

– Кофе захотелось, – он пожал плечами, но потом вздохнув добавил: – И с тобой поговорить.

Она оформила заказ, передала ему чашку и попросила коллегу закончить за неё.

– Давай выйдем, – предложила девушка.

Они сели за столик на летней веранде. Артём вертел в руках стакан, не пил, просто смотрел, как кофейная гуща оседает на дно.

– Я не поступил, – сказал он наконец, и голос его звучал глухо. – Русский завалил. Баллов не хватило даже на платное.

Даша замерла. В ушах загудело, а сердце оказалось где-то в районе стоп. Она не могла подобрать слова.

– И что теперь?

– А что теперь? –  он горько усмехнулся. – В армию. Повестка уже пришла. Через месяц – на сборы.

Она хотела сказать что-то утешающее, но слова застревали в горле. Вместо этого она спросила:

– А родители?

– Злые, конечно. Ну что сделаешь, – он наконец отпил глоток, поморщился: кофе остыл.

– Я, наверное, просто… не создан для этой гонки. Для ЕГЭ, поступления. Ты же знаешь, я лучше что-нибудь руками сделаю, чем эти тесты решать.

– Но в армии же тяжело, – тихо сказала Даша.

– Тяжело, – согласился он. И вдруг поднял на неё глаза. В них не было страха – была какая-то странная решимость. – Но, может, это то, что мне нужно. Чтобы понять, чего я хочу на самом деле.

Повисла пауза.

– А ты поступила? – спросил он.

– Да. На архитектора.

– Я знал, что у тебя получится, – он улыбнулся, и впервые за весь разговор улыбка вышла искренней. – Ты всегда была умнее меня.

– Не говори так, – она мотнула головой. – Ты тоже умный. Просто по-другому.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора. Но… может, через пару часиков встретимся и погуляем? Как раньше. По набережной пройдёмся.

Сердце Даши пропустило удар.

– Давай, – выдохнула она.

Вечер выдался тёплым, даже душным. Они шли по набережной, и всё было почти как прежде: он шутил, она смеялась, вспоминали школу, учителей, дурацкие истории. Но между строк висело что-то ещё.

– Артём, – вдруг сказала Даша, когда они остановились у перил, глядя на тёмную воду.

– А та сплетня… про тебя и Сидельникову. Это правда?

Он удивлённо поднял брови.

– Что именно? Ну да, она подходила, что-то там мямлила, предлагала встречаться, но я… – он замялся.      

– Не люблю я таких. Которые за спиной гадости про всех говорят.

Даша выдохнула. Она сама не заметила, как задержала дыхание.

– А почему ты мне не рассказал сразу?

– А зачем? – он пожал плечами. – Это же ерунда.

Для него – ерунда. Для неё – целый роман, который она пережила в своей голове.

Они пошли дальше. Где-то вдалеке играла музыка, пахло жареными семечками и речной прохладой. Даша чувствовала, что сейчас – самое время. Сейчас или никогда.

Но когда она открыла рот, чтобы сказать, он вдруг сказал:

– Знаешь, я рад, что у меня есть ты. Правда. Ты – единственная, кто никогда меня не подводил.

И эти слова – такие дружеские, такие тёплые – прозвучали как приговор.

«Не сейчас, – подумала Даша. – Не сегодня. Ещё успеется».

Она не знала тогда, что это «ещё» растянется аж на пару недель, а потом наступит тот самый день.

«Чёртово колесо» 

Тот вечер стал точкой отсчёта для новых беспокойных снов. Каждый вечер Даша строила идеальные сценарии признания. Каждое утро их жестоко разбивала. Она боялась. Боялась получить отказ. Боялась взаимности и возможности расставания. Боялась: он не поймёт.

В череде бессонных ночей и тягучих мыслей Даша и не заметила, как наступила последняя неделя августа. Внезапно взорвавшийся уведомлениями чат класса напомнил ей о внешнем мире – ребята бурно обсуждали идею прощальной прогулки. Девушка отвечала редко, через силу: внутри всё кипело от обиды и невыносимой грусти. Она безумно хотела пойти. Снова увидеть одноклассников, поболтать с ними, улыбнуться. Но одно лишь осознание, что там, среди всех, будет Артём – и это, возможно, их последняя встреча, где она обязана признаться, – заставляло сердце мучительно сжиматься, а колени мелко и непроизвольно дрожать.

«Я должна пойти», с этими словами девушка открыла ящик стола с косметикой и включила настольную лампу. «Так, главное не нарукожопить, как всегда. Обычный макияж и…» – она обернулась на шкаф. «И что? Что мне надеть-то?». Девушка тяжело вздохнула обрушила тяжёлую, то ли от глупых мыслей, то ли от заученных формул, голову на стол. Выдох, вдох, несколько неприличных ругательств и со сборами было покончено.

Во дворе уже ждали Лера и Лиза.

– Ну, привет, – сразу подбежала с объятиями Лиза.

– Ты чего такая загруженная? – Лера всё-таки заметила.

– Что, так сильно видно?

– Да на тебе лица нет!

– Ты реально расстроилась, что эта наша, типа, последняя прогулка? – не отпуская, удивилась Лиза.

– Да нет. Ну, в смысле, да, мне грустно из-за этого, но…

– Но это не главная проблема, – как и всегда, в точку попала Лера, – ну что, пошли. По дороге расскажешь. Хотя мы и так догадываемся, в чём дело, – она подмигнула.

– Да, Лизок?

Остальные уже ждали в центральном парке. Среди них был и он. Артём стоял поодаль с другом и смотрел куда-то мимо, будто о чём-то задумался. Громкий «привет» Лизы заставил его повернуться в сторону девушек. Даша замерла. «А ну соберись тряпка!» – мысленно повторяла она как заклинание.

– Привет, – Артём аккуратно приобнял её.

– Привет, рада тебя видеть, – Даша собрала волю в кулак и решила вести себя как раньше. Будто нет никаких невысказанных чувств. Они – друзья, и, пока она молчит, по-другому быть не может.

Вечер был тёплым, шумным, полным смеха и глупых воспоминаний. Сначала они просто гуляли по парку, потом кому-то из парней пришло в голову пойти к аттракционам: «Проверим, кто визжит как девчонка», – спорили они, покупая билеты на башню свободного падения. Даша тоже любила подобное, но в последнее время жизнь и без того напоминала американские горки. Она решила купить билет на колесо обозрения и полюбоваться городом в последний раз за этот год.

– Даш, чего всё-таки решила прокатиться? – окликнул Артём.

– Да, хочу на город посмотреть, – она заставляла голос не дрожать, а сердце – не «ёкать». Выходило так себе.

– Ты на чёртово колесо? Можно с тобой?

– Ещё спрашиваешь, – она улыбнулась, давая понять, что ответ был очевиден.

Тяжелая конструкция издала натужный звук и начала набирать высоту. Конечно, можно было пойти на другой конец парка к новому колесу, но сиденья советских времён привлекали больше закрытых кабинок. Смотреть через стекло не так завораживающе. Никаких преград – только прохладный ветерок и пейзаж, открывающийся с высоты.

– Красиво, – протянул парень, мельком взглянув на Дашу.

– Да.

Она улыбнулась, но не в его сторону. Хватало лишь того, что он рядом. Смотреть было опасно. Даша рисковала не удержать маску подруги.

Колесо снова заскрипело. Казалось, оно ненадолго остановилось – они были на самом верху. Солнце садилось и украшало всё вокруг яркими языками пламени.

Они сидели друг напротив друга, как в старом трамвае: узкая скамья с одной стороны и такая же с другой. Между ними – метр, не больше. Ржавый металлический пол, на который Даша боялась опустить взгляд, потому что тогда точно не сможет поднять его снова.

Внизу шумел парк, но здесь, наверху, звуки сплющивались, превращались в одну сплошную, неразборчивую волну. Ветер был сильнее – он трепал её волосы, бросал их в лицо, и она то и дело убирала пряди.

А он смотрел прямо на неё. Спокойно. С лёгкой улыбкой, которая сводила её с ума.

– Страшно? –  спросил он, глядя вниз, на игрушечный парк.

– Нет, – ответила она, глядя прямо перед собой, на горизонт, где солнце уже наполовину утонуло в дымке. –  А тебе?

– Тоже нет.

Повисла пауза. Только скрип старого механизма и ветер.

Даша заметила, что его пальцы на поручне – расслабленные, а её – белые от напряжения. «Соберись, – приказала она себе. – Веди себя нормально. Он же ничего не знает».

Но как вести себя нормально, когда мир сузился до этой ржавой площадки на высоте, до этого ветра и до его профиля справа?

– Даш, – вдруг сказал он.

Она вздрогнула и повернула голову.

Он смотрел на неё. Без улыбки. Серьёзно, даже как-то хмуро. В последних лучах солнца его глаза горели тёмным золотом, а ветер трепал чёлку.

– Ты чего такая? – спросил он негромко. – Всю прогулку сама не своя.

– Нормальная я, – она отвела взгляд и снова уставилась на горизонт. – Просто думаю.

– О чём?

«О тебе. О том, что ты уйдёшь. О том, что я дура, потому что люблю тебя уже год, а ты даже не замечаешь. О том, что, может быть, это наш последний вечер».

– О будущем, – соврала она. – О том, как всё теперь будет.

Он кивнул, будто понял. Откинулся назад, опершись спиной о свой поручень, и задрал голову к небу. Такой расслабленный. Такой спокойный. Будто они не на высоте птичьего полёта, а сидят на лавочке у подъезда.

Даша стиснула край скамьи. Костяшки побелели.

Кабинка качнулась. Колесо ожило и начало медленный спуск.

Ветер стал слабее. Шум внизу – громче. Реальность возвращалась.

Девушка почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы – от обиды, от бессилия, от этой дурацкой любви, которую она не умела вытащить наружу. Она зажмурилась, прикусила губу изнутри. «Только не здесь. Только не при нём».

– Знаешь, – сказал Артём, когда земля была уже близко, – я рад, что мы с тобой… что ты есть.

Она открыла глаза. Хотела ответить что-то вроде «я тоже», но горло сдавило.

Она просто кивнула.

А когда колесо завершило круг, первая спрыгнула на землю и быстро пошла вперёд, не оглядываясь, чувствуя: если она сейчас остановится – разрыдается. Прямо здесь. При всех.

– Даш, ты куда? – крикнул он вдогонку.

– Воды купить, – бросила она через плечо и скрылась в толпе.

Он не пошёл за ней.

 «Ю»

 Постепенно группа таяла, разбредаясь по домам. До опустевшей набережной дошли двое: Даша и Артём. Тишина в сизом предрассветном тумане гудела, как натянутая струна. Сердце Даши колотилось так громко, что ей казалось – он слышит. Когда впереди показался тот самый перекрёсток, где их пути должны были разойтись, внутри у неё всё сжалось в ледяной, твёрдый комок.

– Ну что, – нарушил молчание Артём, – раскрываем карты? Ты ведь неспроста такая загруженная. Не поверю, что всё из-за переезда. Такие, как ты, о таком не переживают…наоборот загораются ещё ярче.

В его голосе, чуть уставшем, прозвучала та самая ровная, спокойная настойчивость, которая всегда её обезоруживала. Он не давил. Не требовал. Просто констатировал факт: он видит её насквозь.

Даша замерла.

– Никаких карт нет, – ответила она, но голос предательски дрогнул.

– Врёшь, – он остановился и развернулся к ней. – Ты всегда так делаешь. Когда боишься – прячешься за делом, за учёбой, за этой тряпкой в кофейне. А сейчас тебя вообще не видно. Ты здесь, но тебя нет.

Она подняла голову. В сером утреннем свете его лицо казалось бледным, уставшим, но глаза – те самые, каштановые с золотым отливом, – смотрели твёрдо.

– Тём, правда, всё нормально, – она сглотнула. – Просто...

– Что?

Она замолчала.

А он ждал. Стоял в двух шагах и ждал, не торопил, не подсказывал. Ветра не было. Туман висел плотно, и казалось, что они одни во всём городе.

– Просто я боюсь, – наконец выдохнула Даша. – Боюсь, что... что мы разбежимся. Что ты уйдёшь в армию, я – в другой город, и всё, что было... забудется.

– Не забудется, – сказал он тихо.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я не забуду, – он пожал плечами, словно это было очевидно. – А ты – тем более. Ты вообще ничего не забываешь. Даже то, как я в пятом классе в лужу сел.

Она невольно улыбнулась. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но ком в горле чуть отпустил.

Артём сделал шаг к ней. Не обнял. Просто подошёл ближе – так, что их разделяло всего полшага.

– Даш, – сказал он негромко. – Ты чего-то не договариваешь. Я прав?

Она подняла на него глаза. В двух сантиметрах от его подбородка. В тумане, в этой серой предрассветной тишине, когда город ещё спал, а они стояли на пустом перекрёстке – единственные живые люди во всём мире.

– Прав, – выдохнула она.

«Либо сейчас, либо никогда», – пронеслось в голове.

– Я скажу, но потом сразу... побегу.

Колени подкашивались, ноги не слушались, а руки онемели и похолодели. Она сделала три резких, почти механических шага в сторону, раскачивая руками, как будто это могло запустить остановившийся механизм её тела.

– Почему убежишь? – он нахмурился, теперь уже с лёгким беспокойством.

– Так надо. – Она не могла выдать больше ничего вразумительного.

– Дашка, я не узнаю тебя, – в его голосе снова проскользнула знакомая, чуть насмешливая нота, которая стала последней каплей.

– Мне кое-кто нравится, – отрезала она, глядя прямо в глаза парню.

– Ого… вот как, – он заметно замялся, – кто-то из наших парней? Ты поэтому так грустишь? Что мы все разъедемся?

«Он что, правда не понимает? Или просто не хочет?» – эта глупость разозлила девушку.

В ней что-то щёлкнуло, перейдя из паники в странное, почти истерическое упрямство.

– Так! Всё! – почти выкрикнула она, поднимая на него взгляд. – Хочешь ведь узнать, кто это, значит слушай внимательно. Предпоследняя буква алфавита – это слово на английском. Переводишь его на русский – и получаешь ответ.

Это был бред. Чистой воды бред. Но в тот момент эта ребяческая, запутанная шифровка казалась ей единственным возможным щитом, единственным способом не произнести роковое «ты» прямо в лицо.

– Чего? – Артём оторопело уставился на неё. – Предпоследняя?

– Да! – горячо кивнула Даша, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. – Вот. Предпоследняя буква алфавита – это слово на английском. Ты его переведёшь и узнаешь.

Она замолчала, переводя дух. Он смотрел на неё, и постепенно, очень медленно, по его лицу поползло понимание. Улыбка, появившаяся в уголках губ, была уже не насмешливой. Она была смущённой, растерянной и какой-то... мягкой. То ли он разгадал её дурацкую головоломку, то ли просто увидел всё, что она так отчаянно пыталась скрыть: её дрожь, её немой ужас, её отчаянную, ребяческую надежду.

Наступила пауза, которую наполнил только далёкий шум города. Даша не выдержала этого взгляда. Она крутанулась на каблуках, как и обещала, и сделала первый шаг, чтобы бежать – бежать без оглядки, прятаться, исчезнуть. Сердце, секунду назад колотившееся как сумасшедшее, будто замерло в груди, затаившись в ожидании приговора.

– Даш… – Её имя в его устах прозвучало тихо, с непривычной мягкостью. Слишком мягко. С той самой интонацией, от которой у неё тут же похолодело внутри.

– Я всё понял, – он сделал паузу, подбирая слова. – И спасибо, что сказала. Это... очень круто с твоей стороны. И смело.

Его голос был тёплым, дружеским. Слишком дружеским. В нём не было ни отторжения, ни растерянности – только ясное, спокойное понимание, забота, которая резала куда больнее любого отвращения.

– Ты мне очень нравишься, – продолжил он, и эти слова на секунду зажгли в ней надежду. Но он тут же её добил: – Как человек. Как друг. Ты классная, честно. Я много думал о нас. Прокручивал в голове разные моменты. Пацаны часто шутили, что я, как мямля, никак не начну встречаться с тобой. Я тоже так думал, но потом понял.

Даша повернулась и взглянула на него, готовая разрыдаться в эту же секунду. Звон в ушах, дрожащие коленки, замёрзшие пальцы и сердце, которое бешено билось где-то в районе живота: она выходила из строя.

 – Я не могу смотреть на тебя как на девушку. Мы знакомы с пелёнок. Ты для меня как родной человек, как сестра. Я не знаю, как ещё объяснить, думаю, даже если не сразу, но со временем ты меня поймёшь, – он снова замолчал, и в тишине зазвучало несказанное «нет». Оно висело между ними плотнее тумана.

Даша стояла, повернувшись к нему, но смотрела в серую полосу асфальта. Её щёки пылали, а внутри всё стало ледяным и пустым. Она слышала, как он делает шаг ближе.

– Я не хочу терять нашего общения. Ты же не... не обидишься?

«Обижусь?» – эхом отозвалось у неё в голове. Это было такое мелкое, такое детское слово для того вселенского обвала, который происходил у неё внутри. Весь её мир, выстроенный на дрожащих фантазиях, на воспоминаниях о том лете, о его звонках, о его улыбке, рухнул с тихим, но оглушительным грохотом.

Она заставила себя кивнуть. Резко, коротко. Потом, собрав остатки сил в комок, подняла голову и посмотрела в его глаза. На её лице была попытка улыбки – кривая, натянутая, совершенно неубедительная.

– Всё норм, – выдавила она, и голос прозвучал хрипло. – Я просто... сказала. Чтобы не держать в себе. Не надо ничего менять.

Он смотрел на неё с облегчением и той самой дружеской симпатией, которая теперь казалась ей оскорблением.

– Конечно, ты же…

Он замолчал, подбирая слова. Почесал затылок – старый детский жест, который Даша знала с первого класса. Тогда он означал, что Артём сомневается или немного врёт. Сейчас – то же самое.

– Ты же сильная, – наконец выдохнул он. – Ты всегда была сильнее меня. Я знаю, что ты... справишься.

«Справишься».

Не «я тебя не заслуживаю». Не «ты ещё встретишь своего человека». Просто – «ты справишься».

Как будто любовь к нему была болезнью, которую нужно пережить. Как будто всё, что она чувствовала, можно было просто взять и «пересилить».

Даша кивнула. Молча. Потому что, если бы она сейчас открыла рот, оттуда вырвался бы не голос, а всхлип. Или крик. Или что-то ещё, что нельзя было бы забрать обратно.

– Всё, – выдавила она, отступая на шаг. – Мне пора.

– Даш...

– Правда, всё. Утром дела. Я напишу. Или ты напишешь. Неважно. В общем, удачи тебе… там.

И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь. Не побежала, как планировала изначально, а пошла ровным, деревянным шагом. Она чувствовала его взгляд у себя в спине. С каждой секундой в пустоте внутри начинала подниматься волна – не боли, а дикого, всепоглощающего стыда. Стыда за свою дурацкую головоломку, за дрожь в коленях, за эту жалкую, выставленную напоказ надежду, которую он так бережно и аккуратно отложил в сторону, как ненужную вещь. Она сделала это. Теперь ждать было нечего. Оставалось только нести эту тишину в себе – ту самую, в которой уже не было места даже для фантазий. Только холодный, неопровержимый факт: для него она навсегда останется подругой.

Он не окликнул её.

А она не обернулась.

«Утро»

Ноги сами принесли к дому, но заходить внутрь не хотелось. Слишком душно, слишком тесно, слишком обыденно. Даша осталась во дворе и опустилась на качели, которые помнили её ещё пятилетней.

Погружённая в свои мысли, она раскачивалась туда-сюда, как маятник, пытаясь вывести себя на ровный, убаюкивающий ритм.

«Ну и ладно. Зато теперь я точно знаю, что он чувствует. Он не станет это обсуждать, а уж тем более – смеяться. Он хороший. И хорошо, что мы останемся друзьями. Это не самое ужасное, что могло случиться. Всё ещё будет. Если не нравлюсь – не моя вина, и это главное, тем более он всё объяснил».

Этот монотонный внутренний монолог был похож на мантру, на попытку заговорить боль, которая ещё не успела оформиться в чёткое чувство. Даша шмыгнула носом от набежавшей внезапной усталости, и по её лицу скользнула недовольная гримаса, которую она тут же попыталась выправить в подобие ухмылки.

Скрип качелей разрезал тишину двора. Она качнулась сильнее, чтобы ветер осушил влажные глаза, и вдруг почувствовала, как сильно затекли ноги и замёрзли руки. Пора домой.

В окне кухни уже горел свет: отец проснулся. Сейчас начнётся допрос, будет подшучивать, с кем и где она пропадала до рассвета. А что поделаешь? Это последнее лето с друзьями. Последние такие ночи. Потом – дорога, чужой город, новые лица, архитектурное проектирование… От одной этой мысли слегка закружилась голова. Ночные блуждания были лекарством, временной прививкой от будущего.

Тихо проскользнув мимо кухни в комнату, Даша быстро сбросила одежду, натянула пижаму и упала на кровать, зажмурившись. Старая привычка – притвориться спящей на случай, если заглянет мама. Хотя она уже давно не ругала за поздние возвращения. Пролежав так с минуту, девушка села на кровать и придвинулась к окну.

Сон не шёл. Мысли липкими мухами кружились в голове, и, чтобы хоть как-то их утихомирить, Даша перевела взгляд на подоконник.

На нём царил творческий хаос: листы из блокнота с брошенными строчками, недочитанные книги, несколько кружек с остатками кофе. Всё это покрыл внушительный слой пыли. Рядом, в глиняном горшке, грустно поникал забытый цветок – его листья, казалось, беззвучно молили о капле воды.

«Надо бы полить», – вяло подумала Даша, но даже пальцем не пошевелила.

За окном сиреневый предрассветный туман окутывал лес, делая его размытым и невероятно таинственным. Деревья теряли очертания, растворялись, как и всё, во что она верила ещё вчера. Где-то далеко запела птица.  Светало медленно, нехотя, будто само утро сомневалось – стоит ли вообще начинаться.

Скоро новый день. Скоро жизнь, в которой всё будет по-другому. А пока – последнее летнее утро.