Глава 11
Выход на сцену. Полная темнота, только светящиеся метки на полу указывают, куда двигаться каждому из артистов. Шум взбудораженного зала заглушил все мысли и отдавался вибрацией в теле. В наушниках зазвучал голос технического работника: «Окей, парни. Все на позициях? Включаем интро через десять секунд. Готовьтесь.». Билл сделал глубокий вдох. Начался отсчёт – Густав стал отбивать его барабанными палочками вместе с электронным голосом из наушников. Три... два... один!
Музыка ворвалась в пространство и заполнила каждый сантиметр. Ослепительный белый свет софитов выстрелил в лицо, заливая сцену. Зал зашелся новой, еще более сильной звуковой волной, состоящей из девчачьих визгов. Жар, который Билл пытался игнорировать за кулисами, теперь разгорался в нём все сильнее. Губы солиста растянулись в привычной бунтарской ухмылке. Это было автоматизмом, мышечной памятью, в то время как внутри все сжималось в комок.
Он рванулся к краю сцены, и море рук потянулось к нему — десятки теплых, живых ладоней. Обычно Билл ничего не чувствовал в такие моменты, ведь это просто задуманное взаимодействие с фанатами, он всего лишь делал, что ему сказали. Но сегодня тепло чужой человеческой кожи на руках заставляло его чуть ли не содрогаться от каждого нового прикосновения. Он смотрел на фанаток – в кое-то веке по настоящему вглядывался в лица, и притом не только... Длинные черные ресницы, осыпавшаяся тушь под веками, ярко розовые губы, раскрасневшиеся щеки, влажные от пота челки и огромные вырезы на одежде, через которые было видно всё. Сочные бюсты, уже буквально вываливающиеся наружу, кричали о том, чтобы до них дотронулись. Парень ловил всё это глазами, останавливался на пару секунд на каждой неприкрытой груди. Ему становилось всё хуже, он чувствовал себя очень странно, но не мог остановится. Биллу захотелось посмотреть на вид этих девушек сзади, ему ясно представились не менее сочные ягодицы в паре с соблазняюще-тонкими талиями и всё это в обтягивающих клеш-джинсах... У Билла закружилась голова.
Его охватывало странное чувство, взявшееся из ниоткуда, что-то вроде паники или нарастающей тревоги. Но это чувство было не таким страшным, оно не предзнаменовало ужасное, наоборот, дарило приятное волнение, будто перед каким-то будоражащим событием. Билл будто вышел из транса, услышав из наушников сигнал вернуться на позицию. Он отдернул руки и, напоследок машинально улыбнувшись фанаткам, поспешил к своей микрофонной стойке.
Когда последние звуки первой песни затихли, на смену им пришли завывания зала. Парни тем временем, улыбаясь публике и незаметно поправляя одежду, восстанавливали силы.
Дальше по плану был интерактивный сегмент. Нормализовав дыхание, Билл снял микрофон со стойки и вальяжно зашагал по языку сцены. – Вы все просто нереальные! – с искуственной одышкой проговорил он, обращаясь к залу. При этом во взгляде его было столько искренней радости, будто эти люди с одной песни успели разжечь пожар в его сердце. Подделывать эмоции на сцене, да еще и так правдоподобно, определенно было его сильной стороной. – И сейчас... мне нужен один из вас. Ну же! Кто хочет выйти сюда?! – вызывающе прикрикнул парень, озираясь по сторонам. Люди в зале снова завопили, некоторые стали залезать на плечи, другие подняли руки вверх, будто наивно надеялись, что из-за этого их заметят. Но не многие знали, что девушка для интерактива уже выбрана одним из организаторов перед началом концерта. –Ты! Рыжая! – вскрикнул Билл с ноткой притворного озарения, указывая пальцем, будто заметил фанатку только что, хотя давно уже выискивал ее глазами, опираясь на сообщенное ему описание. – Да, ты, в серой майке. Поднимайся ко мне! Эй, ребята, помогите ей.
Двое охранников приподняли девушку за плечи после чего она подтянулась на руках и оказалась на сцене. Билл слащаво улыбнувшись, развел руки, готовясь к объятию, и рыжая тут же к нему прилипла.
–Ну что, надеюсь ты не сорвала голос? Ведь я хочу спеть с тобой! – с озорной улыбкой отстранился вокалист чтобы заглянуть ей в лицо. – Как тебя зовут?
Девушка стояла, всё еще одной рукой обнимая кумира за спину и широко растягивая губы в восторженной улыбке. – Эмми!
– Эмми! – повторил Билл, и имя зазвучало у него на языке как что-то сладкое и запретное. Его взгляд скользнул по её лицу, по веснушкам, рассыпанным по носу, по влажным от слёз восторга ресницам. Обычно в этот момент он уже думал о первом куплете, механически оценивая, не забудет ли фанатка текст. Но сейчас его сознание было занято другим. Там, где должна была быть привычная пустота и легкое раздражение от необходимости играть в эти игры, клубилось что-то густое, навязчивое. Жар под кожей, который он списывал на софиты, стал обретать форму и направление. Он чувствовал тепло её тела через тонкую ткань майки. Его ладонь всё ещё покоилась на её талии. Слишком близко. Слишком реально. И вместо того чтобы отстраниться для начала песни, его пальцы непроизвольно слегка сжались, притягивая её чуть ближе.
– Ну что, Эмми, – голос его звучал чуть ниже, с новой, несвойственной хрипотцой. – Готова зажечь? Они... – он кивнул на зал, – будут нам завидовать.
Из колонок заиграла музыка. Билл начал свой куплет. Он пел о тоске, о жажде, и каждое слово вдруг обретало двусмысленный, физический оттенок. Аромат её парфюма, дешёвый и сладкий, смешивался с запахом пота и возбуждённой толпы. Этот коктейль запахов давал ему в голову сильнее любого алкоголя.
Когда подошла очередь рыжей, он обернулся, чтобы «поддержать» её. Эмми пела довольно взволнованно, сбивалась, заливаясь румянцем. Билл не слушал слова. Он смотрел, как дрожит её нижняя губа у микрофона, как напрягается шея, когда она берёт высокую ноту. Его взгляд, будто против его воли, упёрся в вырез майки, в тень между грудями. Ком в горле, который был в начале концерта, распался, разливаясь по жилам липким, неудержимым желанием.
Он не должен был этого делать. Это был профессиональный провал, катастрофа. Его рука, лежавшая на её спине, начала двигаться. Небольшими, почти незаметными для зрителя кругами. Пальцы впивались в ткань, ища под ней изгиб позвоночника. Он приблизил свой микрофон, чтобы подпеть ей, и его губы оказались в сантиметрах от её виска. Горячее дыхание коснулось её кожи. Он чувствовал, как по её шее пробежали мурашки.
– Хорошая девочка, – прошептал он так, что в микрофон долетел только шипящий звук. Этих слов не было в сценарии. Её голос в песне дрогнул, Эмми оборвалась на полуслове. Она повернула к нему пылающее лицо. В её глазах был не просто восторг фанатки – там вспыхнуло осознание чего-то личного, интимного и пугающего. Он поймал этот взгляд и утонул в нём. Всё вокруг затуманилось.
Осталась только эта рыжая девушка, её запах, её тепло под его ладонью и животное, всесокрушающее чувство, что он должен прикоснуться, приблизиться, взять. Это было сильнее него. Сильнее страха, сильнее разума. Афродизиак делал свое дело, стирая границу между сценой и реальностью, между артистом и человеком, между игрой и грубым, неприкрытым влечением.
Билл забыл про следующий куплет. Он стоял, тяжело дыша в микрофон, притянув Эмми к себе так близко, что это уже нельзя было списать на сценическое шоу. В наушниках раздался панический, режущий крик техника: «Билл! Что ты творишь?! Песня! Второй куплет! БИЛЛ!». Но голос был далёким, как из другого измерения. Логика, инстинкт самосохранения, карьера — всё растворилось в химическом пожаре, который бушевал у него в крови. Афродизиак был не «лёгким» и «шаловливым», а концентрированным, жестоким оружием, призванным не разжечь влечение, а отключить всё, кроме самого примитивного, животного начала. Взгляд Билла, остекленевший и неподвижный, застрял на губах Эмми. Не на её растерянных глазах, а именно на губах.
Наушники снова зашипели: «Билл, что у тебя там случилось?! Продолжай петь! Ты срываешь партию!»
Искусственная сладость в голосе солиста испарилась, сменившись низким, сиплым, чуждым тоном, который микрофон подхватил и разнес по всему залу. – Тише... – прошипел он в микрофон, и это «тише» прозвучало на тысячи ватт, ледяной струей по спине у всего зала. Шум толпы на секунду стих, сменившись недоуменным гудением. – Ты говоришь слишком громко.
Он не пел. Он даже не притворялся. Его рука, лежавшая на её талии, рванулась не в сторону, а вверх, под самую грудь, грубо и властно прижимая её к себе. Это было не сценическое объятие. Это был захват.
– Билл, нет! – отчаянный вскрик Эмми, полный ужаса и непонимания, тоже уловил микрофон. Девушка зажмурилась и уперлась руками в его грудь, пытаясь отстраниться. Из зала донеслись охи и взволнованные визги. Густав обронил палочку, и она, с деревянным стуком упав на малый барабан, покатилась по нему. Парень уставился на друга, не веря своим глазам. Георг тоже перестал играть, его пальцы замерли на струнах, но Том, будто забыв про руки, продолжал машинально перебирать аккорды, стоя вполоборота по направлению к брату и пытаясь понять, что тот делает.
– «Нет»? – Лицо Билла, крупным планом на гигантских экранах по бокам сцены, исказилось не бунтарской, а какой-то откровенно голодной, непристойной гримасой. Его ухмылка стала оскалом. – Ты же хотела быть здесь. Со мной. Ты же этого хотела!
Он, рванув микрофон со стойки так, что тот заскрипел, поволок Эмми за собой, к центру сцены, прочь от края. Девушка споткнулась, её ноги заплетались. Несмотря на смолкнувшие инструменты, подложка всё ещё играла, создавая чудовищный, сюрреалистичный контраст с происходящим.
– Парни! – Билл крикнул в микрофон, обращаясь к своим напарникам, но его глаза бегали по первому ряду, по тем самым «вываливающимся» бюстам. Его голос звучал громко, срываясь на хрип. – Вы видите это? Видите, какие они все... голодные? Они пришли сюда за этим!
Артисты замерли. Они с ужасом и непониманием смотрели на него и несчастную девушку в его руках. Каждый хотел помочь, остановить все это, но никто из них по какой то причине не мог сдвинуться с места. Из колонок раздался противный визг обратной связи. В зале нарастал ропот — уже не восторга, а шока и гнева.
Том наконец опомнился. Резким, стремительным шагом он пересек сцену и, буквально вырвав бедняжку из цепкой хватки брата, с силой толкнул его. Билл, не устояв, рухнул на пол. Эмми пошатываясь и дрожа всем телом, сделала пару шагов в противоположную от Билла сторону. Лицо её было мокрым от слёз, губы тряслись от прерывистого дыхания, она почти задыхалась.
Но жёсткое неодобрение брата и вид дрожащей девушки казалось совсем не смутили артиста. И пока Том пытался успокоить девушку, он подполз к самому краю сцены, скалясь в лица фанаток в первом ряду. Его указательный палец протянулся и ткнул в обнажённое плечо одной из них. – Вот. Вот это, – его голос был слышен в воцарившейся мертвой тишине. – Это и есть билет сюда. Поняли? Хочешь на сцену? Покажи больше! Давай!
Охранники у низа сцены зашевелились, но, пребывая в ступоре, не могли понять, что им делать. Такого в протоколах не было. Кто-то в зале крикнул: «Сволочь!». Кто-то заплакал. Билл встал и повернулся к залу спиной. Его движения стали резкими, угловатыми. Он прошёл к микрофонной стойке и вдруг с силой пнул её. Стойка с громким лязгом упала.
Первым вспомнив о тревожной кнопке, Георг нащупал ее на своем поясе и зажал, посылая сигнал о помощи. У всех четверых в наушниках раздалось три протяжных гудка, на техническом пульте за сценой замигал красный индикатор. Билл, нахмурившись, выдернул приборы из ушей. Он повернулся к Густаву. – Бей громче! – закричал он барабанщику, и в его глазах было безумие. – Что ты, одурел от этой сопливой песенки? Играй, как будто ты их всех трахаешь! Понимаешь?!
Это была точка невозврата. Технический директор в панике дал сигнал на затемнение и экстренное включение записанной музыки, но было уже поздно. На сцену выбежали промоутеры и охранники. Кадр с камеры, на котором крупным планом было лицо Билла — перекошенное, потное, с безумным блеском в глазах — на секунду завис на экранах, прежде чем их погасили.
Концерт был сорван, и виной тому был не технический сбой, а сам артист. И десятки видеокамер и телефонов в зале уже снимали, как часть охранников волокла сбившегося с ног, что-то бессвязно выкрикивающего Билла за кулисы, а другая часть, осторожно поддерживая за локти, уводит рыдающую рыжую девушку в серой майке через запасной выход. Вокруг — гул тысячи голосов, в котором уже не было ничего от обожания. Только шок, отвращение и ярость.
В этот вечер не просто был сорван концерт, в этот вечер рухнула карьера самого популярного и боготворимого вокалиста того времени. То, на что подменили его успокоительное, сделало его не просто пошленьким подростком-соблазнителем, а настоящим зверем, руководствующимся только первородными инстинктами. И это увидели все.