Глава 5.Лошадью
Billie Eilish — What Was I Made For?(!)
(!) – советую включить для вайбика🎶
__________________________________
На следующее утро я спустилась на кухню позже обычного. Мама уже сидела за столом с чашкой кофе и смотрела в окно. Увидев меня, она улыбнулась — той мягкой улыбкой, которая появилась у неё после папиной смерти. Раньше она улыбалась громко, со смехом, на всю кухню. Теперь — тихо, будто боялась потревожить чью-то память.
— Ты вчера опять играла до ночи? — спросила она, кивнув на мои слипшиеся волосы и мешки под глазами.
— Не знаю, — честно ответила я, падая на стул. — Я уже не помню, когда в последний раз ложилась до двух.
Мама промолчала. Она редко читала нотации. Только смотрела — долго, грустно, и мне становилось стыдно.
— Чай будешь?
— Давай.
Она поставила передо мной кружку и села напротив. Несколько минут мы молчали. Я смотрела, как пар поднимается от чая и тает в воздухе.
— Мил, — мама начала осторожно, как всегда, когда хотела поговорить о чём-то важном. — Ты в последнее время какая-то... потерянная. Это из-за школы? Или... что-то ещё?
— Всё нормально, — автоматически ответила я.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это правда.
Она не поверила. Я это видела. Но не стала давить. Вместо этого мама отпила кофе и сказала:
— Знаешь, Челси скучает по тебе.
Я подняла глаза.
Челси. Её лошадь. Вернее, моя — когда-то. Гнедая кобыла с белым пятном на лбу, которую папа подарил мне на двенадцатилетие. Я тогда прыгала до потолка от счастья. Придумала ей имя сама — в честь футболистки, которую смотрела по телевизору (папа надо мной смеялся, но не спорил).
Я занималась конным спортом три года. Вставала в шесть утра, ехала на конюшню, чистила Челси, потом тренировки, потом соревнования. У меня даже были медали. Не золотые, но были.
А потом папа умер.
И я перестала.
Сначала просто пропустила одну тренировку. Потом ещё одну. Потом перестала отвечать на звонки тренера. Мама пыталась меня уговорить, но я сказала: «Не хочу». И она отстала.
Я почти не бывала на конюшне два года. Только иногда, когда мама ездила оплатить стойло, я сидела в машине и смотрела в окно. Не выходила. Не могла.
Челси, наверное, уже забыла меня.
А я не могла забыть, как папа водил меня вокруг манежа и кричал: «Держи спину, Мила! Ты моя чемпионка!»
— Она скучает, — повторила мама. — И тренер спрашивала. Говорит, ты была её лучшей ученицей.
— Я уже не та, — тихо сказала я.
— Ты просто перестала пытаться.
Я замолчала. Мама вздохнула и поставила кружку на стол.
— Я не хочу на тебя давить, Мил. Но я вижу, что ты несчастна.Эти игры... этот компьютер... ты там прячешься.А раньше ты была другой. Весёлой. Живой.Ты помнишь?
Я помнила.
Помнила, как смеялась до колик на кухне. Как тащила маму смотреть закат на холм. Как уговорила папу купить мне гитару, хотя я на ней не умела играть и только дзынькала по струнам.
А потом стало тихо.
Сначала тишина была тяжёлой — она лежала на груди, не давала дышать.Потом я привыкла.Научилась жить в ней.Заполнила её стрельбой из виртуального оружия и голосами друзей из наушников.
— Я скучаю по папе, — сказала я. Эти слова вырвались сами. Я не хотела их говорить. Но они уже висели в воздухе.
Мама сжала кружку.
— Я знаю, милая. Я тоже.
Я уставилась в свою кружку.Чай остывал, и пар больше не шёл.
— Иногда мне кажется, что если я вернусь в конюшню — это будет предательством. Будто я пытаюсь вернуться в ту жизнь, где он был. А его нет.
— Он бы хотел, чтобы ты вернулась, — сказала мама твёрдо. — Он бы не хотел видеть тебя такой.
Я промолчала.
Мама встала, подошла и обняла меня. Я не сопротивлялась.Раньше я бы вырвалась, сказала что-то колкое. Но сегодня не было сил. Или не было желания.
— Может, съездим в выходные? — спросила она тихо. — Просто поздороваться с Челси. Без обязательств.
Я прижалась щекой к её плечу.
— Может быть, — сказала я.
И это было честнее, чем любое «да» или «нет».
Остаток дня я ходила по дому и думала.
О папе.О Челси.О том, кем я была раньше и кем стала.
А ещё об Олли.
О его голосе.О его «я рядом».О том, как он уходил от ответа вчера вечером, но при этом всегда оказывался там, где я в него нуждалась.
Может быть, мама была права.
Может быть, я слишком долго пряталась.
И может быть, Олли — это не просто какой-то парень из интернета.
Может быть, он — первый человек за два года, который заставил меня почувствовать, что я ещё живая.
***
Я зашла в голосовой чат за пять минут до восьми.
Олли уже был там.
Зелёная аватарка горела ровным светом, и я почему-то растерялась.Обычно я приходила первой или второй.А тут он меня опередил.
— Привет, — сказала я, надевая наушники.
— Привет, — ответил он.
В его голосе не было ничего особенного. Обычный, спокойный «привет». Но у меня внутри всё равно что-то ёкнуло.
— Остальные где? — спросил он.
— Рик сказал, задержится. Сьюзан сегодня не будет — семейные дела.
— Значит, мы вдвоём, — произнёс Олли.
— Значит, вдвоём, — ответила я.
Он кинул приглашение в лобби. Я приняла. Мы залетели на остров, и он выбрал точку высадки — тихий лес на окраине карты, где почти никогда не было игроков.
— Ты сегодня тихая, — заметил он, пока мы бегали по домам в поисках лута.
— Думаю много.
— О чём?
Я замялась.Не говорить же ему правду — что я думаю о нём.О его имени.О том, кто он на самом деле.
— О разном, — уклончиво ответила я. — О жизни.
Олли усмехнулся. Коротко, тепло.
— Философствуешь?
— А почему нет?
— Не жалуюсь.Просто непривычно.
Мы выиграли ту партию.Потом ещё одну. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне спокойно с ним.Даже когда он молчит.Даже когда я слышу только его дыхание в наушниках.
— Олли, — позвала я после третьей победы.
— М?
— Ты сегодня торопишься?
— Не, — ответил он. — А что?
— Может, поболтаем? Просто так. Без игры.
Он помолчал пару секунд.
— Давай.
Мы вышли из лобби и остались вдвоём в пустом голосовом чате.Я откинулась на подушку и уставилась в потолок.
— Я в выходные еду в конюшню, — сказала я.
— В конюшню? — удивился Олли. — У тебя лошадь?
— Есть.Челси.Папа подарил, когда мне было двенадцать.
Я замолчала. Не потому, что не хотела говорить.Просто эти слова до сих пор было трудно произносить вслух.Папа, Челси, конюшня — всё это было из другой жизни. Той, где я была другой.
— Ты давно там не была? — спросил Олли. Осторожно. Будто боялся наступить на что-то хрупкое.
— Почти два года.
— А раньше часто ездила?
— Каждый день.В шесть утра вставала. Чистила, кормила, тренировалась.У меня даже медали были.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь я играю в Фортнайт и разговариваю с парнем из интернета, — усмехнулась я.
Олли не засмеялся.
— Почему ты перестала? — спросил он. Серьёзно.Без привычной лёгкости.
Я прикусила губу.
— Мой папа умер, — сказала я. — Два года назад.
В наушниках стало тихо. Олли молчал, и я слышала только своё дыхание.
— После этого я никуда не ходила.Не могла. Казалось, что если вернусь в конюшню — это будет предательством.Как будто я пытаюсь жить дальше, а его нет. И я не имею права.
— Имеешь, — тихо сказал Олли.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что тот, кого мы теряем, не хотел бы, чтобы мы останавливались.
Я зажмурилась.
— Ты говоришь как взрослый.
— Мне часто говорят, — ответил он. — Может, потому что я рано повзрослел.
Мы помолчали.Я не плакала, но ком в горле стоял такой, что трудно было дышать.
— Мама сказала, Челси по мне скучает, — сказала я наконец. — И тренер вспоминает.
— И ты решила поехать?
— Решила попробовать.
— Это смело, — сказал Олли.
— Ничего смелого. Просто... надоело сидеть на месте.
Он хмыкнул, но не насмешливо. Скорее понимающе.
— А у тебя есть что-то такое? — спросила я. — Что ты любил, а потом бросил?
Олли задумался.
— У меня есть железный конь, — сказал он с ноткой сарказма в голосе.
Я нахмурилась.
— Железный конь?
— Ну да. Он быстрый. Иногда слишком быстрый.И требует полной отдачи.Если расслабишься — может больно ударить.
Я замерла.
Он говорил не о лошади.
— Это метафора? — спросила я.
— Может быть, — ответил он. — А может, я просто люблю быстрые машины.
— И у этого железного коня есть имя?
— Есть, — серьёзно сказал он. — Но я его не назову. А то ты загуглишь и решишь, что я хвастаюсь.
Я поперхнулась.
— Я уже загуглила, — призналась я.
Наступила тишина. Долгая. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно.
— И что ты нашла? — спросил он наконец.
— Достаточно, чтобы понять, что ты не курьер из доставки, — ответила я.
Олли рассмеялся.
Настоящим, живым смехом. Не тем вежливым «хм», которым он обычно отвечал на шутки в общем чате. А громко, легко, так, что у меня внутри всё перевернулось.
— Курьер, — повторил он, отсмеявшись. — Это Сьюзан придумала?
— Она предположила.
— Мила, — его голос стал мягче. Серьёзнее. — То, что ты там нашла... это правда. Но я всё ещё просто Олли, который играет с тобой в Фортнайт. Хорошо?
Я кивнула.
— Хорошо.
— И про конюшню... — добавил он. — Ты правда поедешь?
— Правда.
— Тогда договорились. Ты едешь к своей Челси, я — к своему железному коню. И потом расскажешь, как оно.
— А ты расскажешь? — спросила я.
— Может быть, — ответил он.
Я улыбнулась. Широко, по-дурацки, хотя он не мог этого видеть.
— Спокойной ночи, Олли.
— Спокойной ночи, Мила.
Я отключилась и долго сидела в темноте, глядя на серую аватарку.
Он знает, что я знаю. И не злится. И не убегает. Просто остаётся.
И почему-то мне стало легче.
Легче, чем было два года назад.