Глава 14
Райан
Телефон зазвонил так неожиданно, что резкий звук ворвался в сон, как чужой голос в тихий разговор, и я едва не свалился с кровати, резко дёрнувшись от внезапного вторжения в моё полусонное спокойствие.
Я сонно нашарил телефон рукой на прикроватной тумбочке — пальцы скользили по гладкой поверхности, нащупывая холодный прямоугольник, — и, даже не открывая глаз, приложил трубку к уху, будто это могло защитить меня от реальности ещё хотя бы на пару секунд.
— Если ты сейчас скажешь, что тренировка в шесть утра, я тебя заблокирую, — пробурчал я, стараясь вложить в голос всю ту обиду, которую чувствуешь, когда тебя вырывают из тёплых объятий сна.
На другом конце повисла короткая пауза — та самая, когда человек на мгновение замирает, подбирая слова, чтобы не рассмеяться слишком громко. Потом раздался громкий смешок, раскатистый и до раздражения бодрый.
— Доброе утро и тебе, принцесса.
Я сразу узнал голос. Скайрим. Только он мог превратить обычное приветствие в повод для подколки.
— Ты вообще живой?
— Пока да.
— Тогда объясни, где тебя черти носят.
Я нахмурился, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные котята.
— Дома.
— Очень информативно.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок, будто там могли быть написаны ответы на все вопросы этого слишком раннего утра.
— А должен быть где‑то ещё?
На этот раз молчание затянулось. Оно стало плотным, тяжёлым, наполненным невысказанным упрёком. И в нём я уже начал угадывать то, чего не хотел слышать.
— Райан...
В голосе Скайрима появилась такая обречённость, будто он разговаривал с человеком, которому только что забыли сообщить о конце света.
— Только не говори, что ты опять забыл.
Я сел на кровати, и мир вдруг стал чуть резче, чуть реальнее, будто само движение вернуло меня в действительность.
— Что забыл?
— Поездку.
Поездку...
Несколько секунд мозг отчаянно пытался догнать сказанное, перебирая обрывки воспоминаний, как старые фотографии в альбоме. И вдруг всё встало на свои места: горы, экскурсия, второй и третий курс, два автобуса, выезд в девять утра. Картинка сложилась мгновенно — и ударила по сознанию, как холодная вода.
— Чёрт...
Я резко посмотрел на часы. Без десяти девять. Время, которое обычно казалось мне бесконечно далёким, теперь сжималось в тугую пружину, готовую вот‑вот сорваться.
— Вот именно, — довольно произнёс Скайрим. — Я уже минут пять любуюсь пустым местом, где должен стоять ты.
Я вскочил с кровати, и сонливость слетела с меня, как старая кожа, обнажая нервную, торопливую энергию.
— Дай мне двадцать минут.
— Десять.
— Пятнадцать.
— Двенадцать.
— Договорились.
Я сбросил вызов и тут же метнулся по комнате, действуя на одних рефлексах. Через две минуты я уже натягивал футболку, одновременно пытаясь найти второй кроссовок, который, как назло, решил спрятаться именно сегодня.
***
К университету я подъехал спустя одиннадцать минут. Двигатель заглох с тихим вздохом, будто машина тоже была недовольна этой безумной гонкой. Для собственного спокойствия решил не проверять, сколько раз за это время нарушил правила дорожного движения — некоторые вещи лучше оставлять в неведении.
На парковке уже кипела жизнь. Перед главным корпусом стояли два больших белых автобуса с эмблемой университета — они выглядели внушительно, почти торжественно, как корабли, готовые отправиться в далёкое путешествие. Студенты переговаривались, смеялись, фотографировались, кто‑то уже успел достать кофе, а преподаватели безуспешно пытались организовать весь этот хаос, размахивая списками и пытаясь перекричать общий гул.
— Смотрите‑ка, — крикнул кто‑то. — Спящий красавец явился!
Я поднял руку в знак приветствия, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал.
— Доброе утро всем.
— Оно уже давно не утро, — усмехнулся Скайрим, хлопнув меня по плечу с той дружеской силой, которая сразу возвращает тебя на землю. — Я почти поверил, что ты решил добираться до гор пешком.
Я только закатил глаза, но в груди шевельнулось облегчение — от того, что друг не злится, а просто подкалывает, как всегда.
Пока он продолжал что‑то рассказывать про распределение мест в автобусах, мой взгляд машинально скользил по толпе, выхватывая знакомые лица, привычные силуэты. И неожиданно остановился.
Лили.
Она стояла чуть поодаль рядом с Сюзан. На ней были светлые джинсы прямого кроя и лёгкий свитер тёплого терракотового оттенка, который удивительно подчёркивал её рыжие волосы. Они свободно спадали по плечам, слегка колыхаясь от утреннего ветра, будто жили своей отдельной жизнью.
Совсем недавно она будто старалась раствориться среди остальных, стать частью фона, незаметной деталью пейзажа. Теперь... она всё ещё выглядела немного неуверенной — в том, как чуть нервно оправляла свитер, в том, как будто пыталась найти удобное положение, не зная, куда деть руки. Но уже не пыталась стать незаметной. И почему‑то именно это первым бросилось мне в глаза — не цвет свитера, не причёска, а эта едва уловимая перемена: она больше не пряталась.
Я поймал себя на том, что продолжаю смотреть. Странно. Очень странно. Будто я увидел что‑то, что раньше не замечал, и теперь не мог отвести взгляд, боясь, что если моргну, всё исчезнет.
— Райан?
Я моргнул, возвращаясь в реальность, где Скайрим смотрел на меня с таким выражением, будто пытался понять, не уснул ли я стоя.
— А?
— Ты вообще меня слушаешь?
— Конечно.
— Тогда повтори, что я только что сказал.
Я честно задумался, перебирая в голове обрывки фраз, но там не было ничего, кроме образа Лили.
Скайрим тяжело вздохнул, закатывая зеленые глаза так выразительно, что это можно было считать отдельным видом искусства.
— Безнадёжен.
Я усмехнулся, пытаясь скрыть неловкость за привычной бравадой.
Но краем глаза всё равно снова посмотрел туда, где стояла Лили. Сам не понимая, зачем. Просто чтобы убедиться, что она всё ещё там. Что эта перемена — не сон, не игра света, а что‑то настоящее.
— Так, внимание! — раздался громкий мужской голос, пробившись сквозь общий гул, как луч прожектора в полумраке.
Шум на парковке постепенно стих — будто кто‑то медленно убавлял громкость, и отдельные голоса, смех и шаги теряли силу, уступая место порядку.
Вперёд вышел преподаватель по спортивной подготовке — высокий мужчина лет пятидесяти, с лёгкой сединой на висках, придававшей ему вид человека, который многое видел и мало чему удивляется. Рядом с ним уже стояла преподавательница по истории искусств — невысокая женщина в широкополой шляпе, явно готовая провести весь день на свежем воздухе, будто пикник была не учебным мероприятием, а личным приключением.
— Ребята, — улыбнулась она, и её улыбка, лёгкая и тёплая, будто сгладила напряжение момента, — если вы хотите увидеть горы сегодня, а не завтра, предлагаю наконец занять свои места.
По толпе прокатился смешок — негромкий, но дружный, как общий выдох облегчения: теперь всё шло по плану.
— Прошу вас зайти в автобус и занять свои места. Не теряемся, не меняемся автобусами и не заставляем водителей ждать.
— Особенно некоторых, — добавил преподаватель, многозначительно посмотрев в мою сторону. В его взгляде не было злости — скорее усталое терпение человека, который уже привык к моим опозданиям.
Скайрим громко рассмеялся, звук его смеха прозвучал так уверенно, будто он сам никогда не нарушал ни одного расписания.
— Это он про тебя.
— Спасибо, капитан очевидность.
Поток студентов медленно двинулся к автобусам, словно река, которая наконец нашла своё русло.
Мы со Скайримом поднялись внутрь одними из первых. Автобус пах новой тканью сидений и чем‑то сладким — кажется, кто‑то уже успел открыть пачку печенья, и этот запах смешивался с запахом пластика и дороги, обещая начало чего‑то нового.
— Садимся сюда? — спросил Скайрим, занимая место почти в середине салона, будто именно эта точка была эпицентром всех возможных событий.
— Давай.
Я бросил рюкзак к окну и сел рядом, чувствуя, как привычная суета вокруг вдруг стала фоном, на котором отчётливо слышались собственные мысли.
Постепенно автобус заполнялся. Кто‑то сразу надевал наушники, отрезая себя от внешнего мира. Кто‑то спорил, где лучше сесть, будто от этого зависел успех всей поездки. Несколько человек уже начали играть в карты, и шелест бумаги звучал как тихий вызов обыденности.
Я машинально посмотрел в окно — просто чтобы на секунду отвлечься, дать глазам отдохнуть от мелькания лиц.
И почти сразу увидел Лили.
Она поднималась по ступенькам автобуса вместе с Сюзан. Сюзан что‑то оживлённо рассказывала, активно размахивая руками, будто пыталась уместить в жестах всю свою энергию. Лили слушала её, иногда тихо улыбаясь — не широко, не напоказ, а так, будто эта улыбка принадлежала только ей и её подруге.
Она подняла голову.
На секунду наши взгляды встретились — как случайная искра, вспыхнувшая и тут же погасшая.
Она первой смущённо отвела глаза, будто испугалась, что выдала что‑то важное.
Я сам не понял, почему невольно улыбнулся — эта улыбка появилась сама, без моего разрешения, как что‑то давно забытое, но вдруг вспомнившееся.
— О, — тихо протянул Скайрим. — Так вот куда ты смотрел всё утро.
— Не начинай.
— Уже начал.
Я только покачал головой, стараясь вернуть лицу привычное безразличие, но оно не держалось, будто слишком долго было маской и теперь сползало.
Лили и Сюзан устроились через два ряда впереди. Как раз настолько близко, чтобы иногда слышать их смех — лёгкий, негромкий, будто он не хотел привлекать к себе внимание. И настолько далеко, чтобы я мог делать вид, будто вообще не обращаю на них внимания.
Автобус почти заполнился. Оставалось всего несколько свободных мест, и тишина между разговорами стала чуть ощутимее — будто автобус сам ждал начала пути.
И именно тогда внутрь вошла Хейли.
Она выглядела, как всегда, безупречно — так, будто каждый её шаг был отрепетирован, а случайности не имели права на существование. Белоснежные кроссовки, светлые джинсы, бежевый свитер. Волосы аккуратно уложены, будто поездка в горы была фотосессией для журнала, где каждая деталь должна быть идеальной.
Она почти сразу заметила меня. Конечно.
Её лицо мгновенно озарилось улыбкой — яркой, уверенной, привыкшей получать отклик.
— Привет, Райан.
Она подошла к нашим сиденьям, двигаясь легко, будто пол автобуса был подиумом.
— Привет, — спокойно ответил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни лишнего тепла, ни холода.
— Привет, Скайрим.
— Привет, Хейли.
Она держала в руках небольшую коробку, перевязанную голубой лентой. Лента лежала на крышке мягкими петлями, будто специально для того, чтобы её хотелось развязать.
— Я вчера вечером немного пекла...
Она открыла крышку. Внутри лежали аккуратные шоколадные кексы, уложенные так ровно, будто их расставляли по линейке.
Запах ванили и какао сразу распространился по салону, тёплый и уютный, он на мгновение сделал автобус похожим на чью‑то кухню в спокойный вечер.
— Решила взять с собой, — сказала она с мягкой улыбкой. — Угощайтесь.
Она протянула коробку сначала мне.
Я на секунду замялся. Отказываться было бы грубо, а принимать — словно соглашаться на что‑то большее, чем просто кекс.
— Спасибо.
Я взял один кекс, чувствуя, как пальцы касаются бумаги, в которой была спрятана чья‑то забота.
Следом Скайрим тоже потянулся за угощением.
— Ничего себе... — он широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько искреннего восторга, что даже воздух в автобусе стал чуть легче. — Спасибо.
— Приятного аппетита.
Хейли посмотрела на меня так, будто ждала чего‑то ещё. Комплимента. Восхищения. Хотя бы удивления. Чего‑то, что подтвердило бы: её старания замечены, оценены, важны.
Но я просто положил кекс рядом с рюкзаком. Даже не попробовав.
— Спасибо ещё раз, — сказал я искренне. — Это очень мило.
Её улыбка стала чуть натянутее, будто ткань, которую потянули в разные стороны.
— Надеюсь, тебе понравится.
— Уверен, вкусно.
Она ещё несколько секунд постояла рядом, будто надеялась, что пауза заполнится сама собой, что я скажу что‑то такое, что вернёт её улыбке прежнюю лёгкость. Потом, видимо поняв, что разговор продолжать не получится, наконец ушла в конец автобуса, где её уже звали подруги.
Скайрим дождался, пока она отойдёт, и тихо присвистнул — не громко, чтобы никто не услышал, но достаточно выразительно, чтобы смысл был понятен.
— Ты когда‑нибудь поймёшь, что она по тебе с ума сходит?
Я вздохнул. Этот вопрос витал между нами давно, и каждый раз я находил новый способ не отвечать прямо.
— Понимаю.
— И?
Я посмотрел на лежащий рядом кекс. На голубую ленту, которая теперь казалась слишком яркой. Потом перевёл взгляд в окно, где город постепенно сменялся дорогой, а дома уступали место деревьям.
— Просто... — я на секунду задумался, подбирая слова, чтобы они звучали честно, но не жестоко. — Иногда внимание одного человека начинает утомлять. Особенно когда ты его не просил.
Скайрим понимающе хмыкнул — без осуждения, без попытки переубедить, просто признавая, что у каждого своя тяжесть.
— Жёстко.
— Зато честно.
Я снова посмотрел вперёд. Лили в этот момент что‑то рассказывала Сюзан и смеялась. Совсем тихо. Но почему‑то этот смех привлекал меня куда сильнее, чем любые шоколадные кексы, приготовленные специально для меня. В нём не было ожидания, не было расчёта — только момент, прожитый здесь и сейчас. И именно это делало его настоящим.
Дорога до гор заняла чуть больше часа, и с каждым километром город будто стирался из памяти — его шум и суета таяли, как утренний туман под первыми лучами солнца. Чем дальше автобус уезжал от привычной суеты, тем меньше становилось домов, тем тише звучали отголоски городской жизни.
Асфальт постепенно сменился узкой дорогой, петляющей между сосновыми лесами, словно кто‑то небрежно набросал ленту среди деревьев. За окном мелькали высокие ели, их тёмные силуэты чередовались с прозрачными ручьями, бегущими по камням, и отвесными скалами, которые вырастали прямо из земли — суровые, молчаливые, вечные.
А потом они появились.
Горы Боулдена.
Они были совсем не такими, какими их показывали на фотографиях. Снимки умели лгать — или, вернее, умалчивать. Они никогда не передавали настоящего масштаба, той подавляющей, но не пугающей мощи, от которой перехватывало дыхание. Огромные серо‑зелёные вершины уходили высоко в небо, цепляясь за облака, будто пытались дотянуться до чего‑то недосягаемого. Склоны были покрыты густыми хвойными лесами, между которыми серебристыми нитями стекали небольшие водопады. Где‑то далеко сверху кружили орлы, паря в потоках воздуха, как хозяева этих высот. Воздух казался настолько чистым, что хотелось втянуть его глубже, наполнить им каждую клеточку, будто он мог смыть с себя всю накопившуюся усталость.
Автобус остановился на большой поляне, окружённой соснами. Их прямые стволы стояли, как стражи, оберегая это тихое место от лишнего шума. Как только двери открылись, прохладный горный ветер сразу ударил в лицо — резкий, бодрящий, не терпящий полутонов.
Я глубоко вдохнул. И сам не заметил, как улыбнулся — так естественно, будто улыбка была не моим выбором, а чем‑то, что просто не могло не случиться.
Наверное, именно поэтому я всегда любил приезжать сюда. В городе слишком много людей, слишком много голосов, слишком много мыслей — чужих, назойливых, переплетающихся в бесконечный гул. А здесь... Здесь всё становилось проще. Шум листвы, запах хвои, холодный ветер — и ощущение, будто мир наконец‑то перестаёт куда‑то спешить, будто время здесь течёт иначе, медленнее, бережнее.
— Красиво, да? — тихо сказал рядом Скайрим. Его голос прозвучал не как вторжение, а как часть этого спокойствия — будто он тоже чувствовал, как здесь всё меняется.
Я кивнул.
— Очень.
— Так, ребята! — громко хлопнул в ладони преподаватель, и этот резкий звук, такой неуместный среди шелеста листвы и птичьих голосов, мгновенно вернул всех к реальности. — Не разбредаемся!
Все начали вытаскивать из багажных отделений пакеты с продуктами, складные стулья и пледы. Движения были неторопливыми, но уверенными — будто каждый знал своё место в этом маленьком, наскоро собранном мире. Несколько парней тут же понесли мангалы к специально оборудованной площадке, их шаги гулко отдавались по утоптанной земле.
— Кто умеет разжигать?
— Мы!
— Только в прошлый раз вы чуть лес не спалили! — донёсся смех преподавательницы, лёгкий и тёплый, как солнечный луч сквозь листву.
— Это было один раз!
— Два.
— Ну максимум два...
Я вместе со Скайримом поставил коробки с продуктами на длинный деревянный стол, потемневший от времени и дождей. Кто‑то уже нарезал овощи, и хруст ножа по твёрдой кожуре звучал удивительно уютно. Кто‑то раскладывал одноразовую посуду, аккуратно, почти ритуально, будто от этого зависел успех всей затеи. Преподаватели пытались руководить процессом, хотя через пять минут сами уже стояли возле мангала и спорили, сколько углей нужно для идеального шашлыка — их голоса смешивались с треском сухих веток и шёпотом ветра.
Всё происходило удивительно спокойно. По‑семейному. Будто мы были не группой студентов и преподавателей, а людьми, которые давно знают друг друга и умеют молчать рядом, не чувствуя неловкости. Я любил такие моменты — когда никто никуда не спешит, когда можно просто заниматься какой‑нибудь ерундой рядом с людьми, которых знаешь уже много лет, и в этом есть своя особая ценность.
— Райан!
Я обернулся.
Хейли. Опять. Она словно каким‑то шестым чувством всегда понимала, где именно я нахожусь, — будто между нами была невидимая нить, которую она безошибочно нащупывала. В руках у неё была корзинка, аккуратная и лёгкая, будто она собиралась не на пикник, а на прогулку по саду.
— Я подумала, что тебе может понадобиться вода.
Она протянула мне бутылку. Стекло было прохладным, и эта прохлада на мгновение отвлекла меня от всего остального.
— Спасибо.
Я взял её.
— И ещё...
Она достала влажные салфетки — такие маленькие, почти незаметные, но в её руках они выглядели как нечто важное.
— После дороги всегда хочется освежиться.
— Спасибо.
— И солнцезащитный крем.
Я невольно усмехнулся — не над ней, а над тем, как много места в этом моменте занимали её старания.
— Хейли...
— Что?
Она смотрела так искренне, будто действительно просто заботилась, будто в этом не было никакого скрытого смысла, а только желание сделать день чуть лучше.
— Всё хорошо. Правда.
Она улыбнулась.
— Я знаю. Просто хочу помочь.
— Спасибо.
Я снова поблагодарил её. Потому что иначе было бы невежливо. Но внутри вместо благодарности росло совсем другое чувство — усталость. Не от неё самой, не от её доброты, а от постоянного ощущения, будто рядом со мной всё время кто‑то стоит, будто нет ни сантиметра личного пространства, которое принадлежало бы только мне. От ощущения, что кто‑то всё время контролирует, предугадывает желания, старается сделать всё так, чтобы мне было удобно, — и в этом старании теряется сама возможность просто быть.
Иногда мне казалось, что Хейли настолько старается быть рядом, что совершенно не замечает простую вещь: мне хотелось просто спокойно постоять одному. Без разговоров. Без заботы. Без бесконечных попыток сделать что‑то приятное. Мне хотелось просто смотреть на горы и чувствовать, как ветер шевелит волосы, и знать, что в эту минуту никто ничего от меня не ждёт.
— Может, тебе ещё что‑нибудь принести? — спросила она.
— Нет. Спасибо.
Она не уходила.
— Ты сегодня какой‑то уставший.
— Всё нормально.
— Может, плохо спал?
— Немного.
— Тогда обязательно поешь.
Я кивнул.
— Хорошо.
Повисла неловкая пауза — та самая, когда слова заканчиваются, а молчание ещё не стало уютным. Я уже собирался придумать какой‑нибудь предлог, чтобы уйти помочь ребятам с мангалом, как вдруг заметил краем глаза Лили.
Она стояла чуть поодаль вместе с Сюзан и помогала преподавательнице раскладывать продукты. Её движения были неторопливыми, почти расслабленными, будто она наконец‑то позволила себе не спешить. Она что‑то говорила, а потом тихо засмеялась. И почему‑то этот негромкий смех, затерявшийся среди шума леса и голосов студентов, прозвучал для меня гораздо естественнее, чем все слова, которые последние несколько минут говорила Хейли. В нём не было напряжения, не было попытки что‑то доказать или заслужить одобрение — только момент, прожитый здесь и сейчас.
Я сам не понял, почему снова посмотрел именно туда.
— Райан?
Я перевёл взгляд обратно.
— А?
— Ты меня слушал?
Я виновато улыбнулся — улыбка вышла немного натянутой, но я не знал, как сделать её другой.
— Прости... задумался.
Хейли опустила глаза.
— Понятно.
В её голосе не было обиды. Но появилось что‑то другое — будто она тоже начала замечать, что мои мысли всё чаще оказываются где‑то очень далеко от неё, будто между нами медленно, почти незаметно, растёт расстояние, которое ни один из нас пока не решался назвать вслух.
Стол накрывали будто по негласной договорённости: без суеты, но и без промедления. Кто‑то расставлял тарелки, кто‑то раскладывал вилки и ножи, кто‑то бережно выкладывал нарезанные овощи и хлеб, словно это были не обычные продукты, а детали какой‑то важной мозаики. Аромат жареного мяса плыл над поляной, смешиваясь с запахом хвои и прохладой, которая уже начинала опускаться с гор.
Наконец всё было готово. Мы расселись вокруг длинного стола, который будто сам собой стал центром этого дня — местом, где сходились голоса, смех и даже тишина.
Разговоры полились сразу, как вода по склону — легко, свободно, в нескольких направлениях сразу. Кто‑то вспоминал прошлогоднюю поездку, кто‑то спорил о том, какой маршрут лучше выбрать для прогулки, а кто‑то просто рассказывал что‑то смешное, чтобы услышать, как рядом раздаётся чужой смех.
Я сел рядом со Скайримом. Он тут же наклонился ко мне, понизив голос, будто собирался доверить какую‑то тайну.
— Ты видел, какую тачку сегодня у корпуса припарковали? — спросил он, и в его глазах загорелся тот самый мальчишеский азарт, который никогда не исчезал до конца, сколько бы лет нам ни было. — Чёрный седан. Низкий, будто прилип к асфальту. Я даже подошёл поближе посмотреть.
Я невольно улыбнулся. Эта тема была как островок спокойствия: простая, понятная, без двойного дна.
— И что там под капотом?
— Вот этого я и не знаю. Но по виду — что‑то серьёзное. Хотел бы я хоть раз сесть за руль такой машины. Просто чтобы почувствовать, как она отзывается на каждое движение.
Мы заговорили про двигатели, про то, как звук мотора может рассказать о машине больше любого описания, про старые модели, которые умели быть красивыми без лишней мишуры. Скайрим размахивал руками, подбирая слова, которые могли бы передать то самое чувство, когда дорога уходит вперёд, а весь мир сжимается до линии горизонта и стрелки спидометра. Я слушал, кивал, иногда вставлял пару слов — и на несколько минут мне удалось забыть обо всём, кроме этой простой, мальчишеской радости от разговора про машины.
А потом краем глаза я снова заметил Хейли.
Она сидела на противоположной стороне стола. Её лицо оставалось спокойным, даже весёлым — она смеялась над чьей‑то шуткой, кивала, поддерживала разговор. Но время от времени её взгляд скользил ко мне, ловил мой, задерживался на секунду дольше, чем нужно, будто она пыталась прочесть по моим глазам то, что я не говорил вслух.
И от этого мне становилось некомфортно. Не потому что она была неприятна, а потому что каждый такой взгляд будто тянул из меня силы, требовал ответа, которого у меня не было. Я отводил глаза, снова вслушивался в голос Скайрима, цеплялся за рассказ про машину, как за спасительный канат, но чувство, что за мной наблюдают, не исчезало.
Лили и Сюзан сидели через несколько человек от меня. Лили что‑то тихо говорила Сюзан, и та смеялась, прикрывая рот ладонью. Лили не старалась быть в центре внимания, не пыталась никого удивить — она просто была здесь, в этом моменте, и от этого её присутствие казалось особенно настоящим.
Мне хотелось подойти к ней. Просто сказать что‑нибудь обычное: спросить, нравится ли ей вид отсюда, или не холодно ли ей, или просто отметить, как спокойно здесь, вдали от города. Хотелось услышать её голос не сквозь общий гул, а так, чтобы он был обращён только ко мне. Но я не двигался. Будто боялся нарушить хрупкое равновесие этого дня.
***
Позже Скайрим хлопнул ладонью по столу, и этот звук прозвучал как сигнал к чему‑то новому.
— А давайте в волейбол! — крикнул он, оглядывая всех с таким видом, будто это была самая гениальная идея на свете. — Тут как раз ровная площадка есть, я ещё по дороге приметил. Мяч у кого‑нибудь есть?
Кто‑то тут же достал мяч из рюкзака — тот самый, потрёпанный, с выцветшими полосками, который, кажется, ездил с нами на каждую такую поездку.
Хейли первой подняла руку, будто ждала только этого момента.
— Я в игре!
Она встала, одним лёгким движением сняла свитер и осталась в спортивном топе. Он подчёркивал её фигуру, стройную и подтянутую, но я смотрел на это не с восхищением, а с каким‑то отстранённым пониманием: она всегда знала, как произвести впечатление, и сейчас просто делала то, что умела лучше всего.
— Тогда делимся на команды! — Скайрим уже распределял людей, размахивая руками и выкрикивая имена.
Я чуть замешкался, всё ещё сидя на скамейке. Взгляд сам собой скользнул туда, где сидела Лили. Она смотрела на мяч, потом на площадку, будто прикидывала, стоит ли присоединяться.
— Райан! — Скайрим щёлкнул пальцами, возвращая меня в реальность. — Ты с нами или будешь сидеть и дальше смотреть на всех, как на экспонаты?
Я усмехнулся, вставая.
— С вами.
Пока мы расходились по сторонам площадки, я поймал себя на мысли, что надеюсь оказаться в одной команде с Лили. Или хотя бы играть напротив неё — чтобы можно было просто видеть, как она двигается, как улыбается, когда мяч летит точно в руки, как не боится ошибаться и тут же пробовать снова.
Мяч взлетел в воздух, лёгкий и упругий, и первый удар разорвал тишину, которая только начинала опускаться на поляну. Игра началась — и вместе с ней будто начался новый отсчёт этого дня, где не нужно было ничего объяснять, где всё решали движения, взгляды и то, как ты ловишь мяч, летящий прямо к тебе.
Мяч летал над площадкой, упруго ударяясь о ладони, взмывая вверх и снова падая — будто сам задавал ритм этому дню. Мы играли азартно, без оглядки, и даже воздух, казалось, стал плотнее от напряжения и смеха.
Хейли оказалась в одной команде со мной. Она двигалась уверенно, каждый её прыжок был выверен, каждый удар — точным. Она словно знала: здесь, на этой площадке, она может быть лучшей, и пользовалась этим знанием без стеснения.
А на противоположной стороне стояла Лили. Она играла хорошо — не идеально, не броско, но надёжно. Её движения были чуть натянутыми, будто она всё ещё прислушивалась к себе, проверяя, имеет ли право быть здесь, в центре внимания. Но каждый раз, когда мяч летел к ней, она не отступала. Ловила, отбивала, иногда улыбалась, когда получалось особенно удачно. И эта улыбка, робкая и настоящая, почему-то цепляла сильнее любых эффектных прыжков.
Я старался держаться как обычно — быть тем самым Райаном, который ни о чём не переживает, у которого всегда наготове шутка.
— Эй, Лили, осторожнее! — крикнул я, когда она чуть не столкнулась с Сюзан, пытаясь дотянуться до мяча. — Тут у нас не чемпионат мира, можно и без травм обойтись!
Она на секунду замерла, потом тихо рассмеялась — и этот смех, лёгкий, будто случайный, вдруг сделал игру чуть светлее.
— Спасибо за заботу, — бросила она, чуть приподняв бровь. — Но я как‑нибудь сама разберусь.
— Ну-ну, — я подмигнул, хотя на самом деле в груди что‑то приятно ёкнуло от того, что она вообще мне ответила. — Смотри, а то Скайрим тебя в сборную по волейболу заберёт, и мы тебя больше не увидим.
Скайрим, стоявший рядом, фыркнул.
— Да я бы её взял хоть сейчас. А тебя... тебя я бы сначала на курсы по ловле мяча отправил.
— Очень смешно, — я шутливо толкнул его плечом. — Просто я предпочитаю машины, а не мячи. Машины хотя бы не улетают куда попало.
Общий смех прокатился по площадке, и на миг всё стало простым и правильным: мяч, ветер, голоса, шутки, которые не требовали ничего взамен.
Позже объявили перерыв. Кто‑то потянулся к бутылкам с водой, кто‑то сел прямо на траву, подставляя лицо солнцу. Я стёр ладонью пот со лба и посмотрел туда, где стояла Лили. Она смеялась над чем‑то, что сказала Сюзан, и в этом смехе не было ни капли старания понравиться — только чистое удовольствие от момента.
Мне захотелось подойти. Просто встать рядом, сказать что‑нибудь обычное, услышать, как её голос звучит не сквозь гул игры, а для меня одного. Я уже сделал шаг, чувствуя, как внутри собирается что‑то похожее на решимость.
Но меня остановила Хейли. Она легко схватила меня за рукав, будто это было самое естественное движение на свете.
— Подожди. Нам надо отойти. Есть кое‑что, что я хочу сказать.
Её голос звучал спокойно, уверенно, без тени сомнения. И от этой уверенности у меня внутри всё сжалось. Я сразу понял: сейчас будет разговор, который мне совсем не хочется вести.
Мы отошли в сторону, туда, где шум голосов становился тише, а шелест листвы — громче. Хейли встала напротив меня, расправив плечи, и мило улыбнулась. В этой улыбке было столько собранной силы, что она казалась почти броней.
— Райан, — начала она, и в её голосе вдруг появилась непривычная серьёзность, будто она собиралась сказать что‑то, к чему долго готовилась. — Я хочу, чтобы мы начали встречаться.
На секунду мир будто замер. Даже ветер, казалось, перестал шевелить траву.
— Это впервые, когда я так бегаю за парнем, — продолжила она, и улыбка её стала чуть напряжённее, будто она пыталась удержать её любой ценой. — Раньше мне никто не отказывал. Наверное, ты просто стесняешься моего напористого характера. Я это понимаю. И я готова дать тебе время.
Я стоял и чувствовал, как слова застревают где‑то посередине горла. Хотелось сказать что‑то лёгкое, снова пошутить, превратить всё в шутку, чтобы не ранить её, не ломать эту её собранную уверенность. Но шутка не шла.
— Хейли... — я запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы жестоко. — Дело не в стеснении.
Она чуть наклонила голову, будто пыталась прочесть меня по глазам.
— Ты шутишь, да? — в её голосе мелькнула надежда, будто если это шутка, всё можно вернуть назад, в привычное русло.
— Нет, — я покачал головой. — Не шучу.
Она помолчала, и в этой паузе было столько ожидания, что она давила сильнее любых слов.
— Я просто... — я снова запнулся, но на этот раз заставил себя договорить. — Мне не нужно время. Я не хочу этого. Не с тобой.
Её улыбка дрогнула и медленно сползла с лица, как будто её стёрли осторожной рукой.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказал я уже жёстче, потому что мягкость тут не помогала. — Прости. Ты классная, правда. Но я не чувствую того, что нужно чувствовать в таких вещах.
Она опустила глаза, и на мгновение мне показалось, что она сейчас скажет что‑то резкое, обидное, чтобы спрятать свою уязвимость. Но она просто кивнула.
— Ладно. — Голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но в нём уже не было прежней уверенности. — Спасибо, что сказал прямо.
И она ушла, не оглядываясь, оставив меня стоять посреди поляны с ощущением, будто я только что разрушил что‑то хрупкое — не зло, не нарочно, а просто потому, что не мог притворяться.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как прохладный воздух не приносит облегчения. Взгляд сам собой скользнул туда, где стояла Лили. Но подойти к ней сейчас я уже не мог — будто после этого разговора любой шаг казался слишком громким, слишком заметным.
Рядом возник Скайрим. Он не спрашивал, что случилось — просто молча протянул мне бутылку воды.
— Держи. Выглядишь так, будто только что пробежал три круга вокруг горы.
Я криво усмехнулся, откручивая крышку.
— Почти.
Он не стал давить, не стал расспрашивать. Просто встал рядом, глядя туда же, куда и я. И в этом молчании было столько дружбы, что оно само по себе становилось опорой.