Падение дома Розенбергов

— Знаете, я предпочитаю... Мирное решение проблем, — Артур Филипповский неодобрительно косился на Оливера Флемминга, сидящего за рулём — не столько из-за его громких и пафосных реплик, сколько из-за осознания того, что мужчина не так давно пил алкоголь. Судя по всему, это напрягало и Риту — сидящая на переднем сиденье девушка то и дело оглядывалась, посматривала в боковые зеркала и хмурилась, когда Оливер превышал скорость.

А вот Оливер был счастлив и доволен всем происходящим — в машине играл какой-то итальянский рок, солисту господин Флемминг без конца подпевал и довольно жмурился, когда к нему обращались, старательно игнорируя реплики сестрицы и её надоедливых кавалеров.

— Я — самый миролюбивый и не склонный к насилию человек в нашей семье! После сестрицы Камиллы, разумеется.

— Скольким людям ты испортил репутацию, Флемминг? — ехидно парировала Маргарита, резко умолкнув и вжавшись в кресло, когда Оливер в очередной раз проехал на красный. Да ведь этого стервеца за руль не пустят!..

— Стольким, скольким и спас! Открою секрет: у меня больше двадцати крестников, и ни на один праздник я не забываю ни об одном из них!

— Неужто сам помнишь?

— Лучше — нанял специального секретаря.

— Для того, чтобы поздравлять Ваших крестников с праздниками? — решил вмешаться в разговор и Олег, вопросительно вскинув брови.

— Не только их. Друзей, знакомых, коллег, клиентов... Я помню только дни рождения тётушки с дядюшкой, да братца Валентайна и сестриц... Когда у тебя день рождения, кстати, Риточка? Двадцать третьего мая?

— Двадцать пятого декабря, — сквозь зубы рыкнула Оливеру Рита, чувствуя, как терпение постепенно кончается. За последнее время Маргарита стала гораздо спокойнее и сдержаннее — было ли то удивительным влиянием Камиллы, добравшейся до сестры даже после смерти, или же плодом усилий Артура и сыгравшего не последнюю роль Олега, окружавших её заботой и вниманием, казавшимися дикими и незаслуженными после пережитого, оставалось загадкой. Но даже безграничное терпение могло закончиться после неуместных плоских шуточек и вечных издёвок Флемминга.

И вот Оливер в очередной раз растянул губы в широкой улыбке, обнажив белые, идеально ровные зубы, а затем выдал то, за что от души ударить его по смазливому лицу возжелал даже Олег:

— Совсем забыл. Двадцать третье мая — день твоей смерти, верно? — и тут Рита вспомнила о недавнем желании заставить братцев своими физиономиями полировать пол «Колизея».

— И почему ты маленьким не умер ещё?.. — челюсти уже сводило от злости, ещё чуть-чуть — и начнут крошиться зубы.

Оливер ответил не сразу. Возможно, сделал вид, что вовсе не услышал полных ненависти ядовитых слов Маргариты, глядящей на него с такой яростью и отвращением, коих, кажется, был достоин разве что Латиф. Возможно, подобное отношение к нему Оливер Флемминг назвал бы даже справедливым — в конце концов, он осознанно играл на чувствах сестры. Порой Рита презрительно морщилась, рассказывая о том, что втихомолку творил Оливер — и тогда и Олег, и Артур понимали, что единственным сдерживающим фактором для Оливера Флемминга был Валентайн Розенберг. Быть может, Оливер был и не совсем чёрствым человеком, и что-то светлое на дне его потрёпанной души всё ещё оставалось, но от некоторых рассказов о друзьях и развлечениях Флемминга стыла в жилах кровь.

— Просто я был нужен семье, потому и не умер. Даже Валентайну я нужен. Даже тебе. В конце концов, даже сестрице Милле я был нужен! — спустя несколько минут молчания проговорил Оливер с серьёзным лицом, но угрюмость его тут же сменилась очаровательной улыбкой вновь. — Право, такое очаровательное сокращение её имени, и братец Валентайн так мило называл её ромашкой...

— Это не значит, что ты имеешь право называть её так, — в очередной раз огрызнулась Рита.

— Её так называли все, кто видел в ней невинность и нежность. Не нарекать же нашу сестру блудницей, — не остался в долгу Оливер.

— Да чтоб тебя...

Маргарита не удержалась и громко выругалась на русском, когда Оливер резко остановил машину.

«И даже без акцента», — удивился Олег, обернувшись к сидящему рядом Филипповскому. Артур, подобно коту, моргнул сначала левым, а затем правым глазом. То ли хотел выказать немое возмущение, то ли пытался без слов сказать что-то Державину.

— Даже без акцента! — вдруг озвучил мысли Олега Оливер, восхищённо всплеснув руками. Однако лицо господина Флемминга тут же приняло выражение кроткое и чуть испуганное: — Право, Риточка, не греши больше, всё-таки в церковь идём.

— Пошёл ты...
— Марго, — мягко осадил девушку Артур. Рита обернулась к сидящим сзади мужчинам, кажется, хотела было нещадно обругать и их... но так же быстро притихла, поспешно отвернувшись и сильнее запахнув плащ, одним этим жестом выдавая своё возмущение.

Оливер наблюдал за тем, как умолкла сестра, с неприкрытым восторгом.

— Поверить не могу, мою Риточку околдовали, раз она так легко поддаётся какому-то мужчине, — присвистнул от удивления Флемминг, с азартом во взгляде заметив, как лицо Риты вновь исказила гримаса неприязни.

— Не переживайте, господин Флемминг, в случае чего за Риту могу ответить я, — любезно сообщил Артур, и Рита даже расслабилась, прекратив кукситься. На удивление, смолчал и Оливер, ограничившись только мелькнувшей на тонком лице усмешкой и по-лисьи хитрым прищуром. Может, не решался спорить с Филипповским, а может ему наскучили уже и Рита, и сам Артур.

— Приехали, — только и бросил сдержанно Оливер, остановив автомобиль и выходя первым. Мужчина бросился к двери Маргариты, чтобы помочь той выйти, но опоздал: кузине уже галантно протягивал руку Артур. Разочарованно вздохнув, будто случившееся оскорбило его до глубины души, Оливер первым направился в сторону раскинувшегося перед ними собора.

— Собор Святого Филиппа? У нас сегодня прогулка по религиозным местам, или ты в веру ударился? — скептически вскинула бровь Маргарита, чуть прищурившись, всматриваясь в здание на фоне грязно-серого неба.

Собор, в общем-то, и впрямь оказался и не таким большим — Маргарита никогда не бывала в нём ранее, но с усмешкой отметила, что едва ли он будет больше церквушки в Грейт-Уорли, в которую приводила её Камилла.

— Здесь такие же прекрасные витражи, как и дома, — мурлыкнул на ухо Маргариты Оливер, и девушка вздрогнула, обернувшись к нему. На секунду стало жутко от мысли, что Оливер Флемминг, сплетник и интриган, так хорошо знает её. Рита была готова открыть своё сердце и мысли Артуру и Олегу, возможно, даже Валентайну. Что уж там — господин Чжоу вызывал у неё больше доверия, чем Оливер!

— Ты с каких пор церквями увлекаешься, Оливер? — процедила сквозь зубы Маргарита, но мужчина вдруг отстранился, поспешив к дверям собора.

— Риточка, я увлекаюсь обществом и наукой, а здесь работает — прошу прощения! — и служит Господу наш общий знакомый.
Маргарита почувствовала, как нервно дёргается веко. Оливер, кажется, внимания на едва сдерживаемую ярость сестры не обращал и быстро юркнул в собор, оставляя привезённую им троицу в одиночестве.

Артур, до этого молчавший, но не прекращающий сжимать ладонь Риты в своей, вдруг обернулся к девушке и наконец заговорил.

— Не хотелось бы это говорить перед домом Господним, но, если господин Флемминг продолжит так себя вести...

— Филипповский, да ты отлично вписываешься в нашу семейку, — фыркнула Рита, направившись следом за Оливером. На голову девушки вдруг легко опустился чёрный шёлковый платок — Артур заставил девушку покрыть голову ещё во время панихиды по Раевскому, и, едва покинув церковь, Маргарита поспешила вернуть платок Филипповскому. Один вид себя в таком траурном обличье напоминал Рите обо всех похоронах, на которых ей довелось побывать в этой жизни.

Найти Оливера в соборе оказалось легко — он стоял рядом с мужчиной, облачённым в сутану. Оба стояли, чуть подняв голову, кажется, любуясь витражом с ликами святых. Рита услышала, как чуть взволнованно вздохнул Артур.

— Творение Бёрн-Джонса, прерафаэлита и мастера графики... — начал было Филипповский, но Рита, кинув на него быстрый недовольный взгляд, выдернула руку из хватки юноши, оставив его наедине с Олегом и поспешив к мужчинам.

В церкви было на удивление пусто.

«И впрямь как в Грейт-Уорли», — добавила про себя Рита, сама невольно засмотревшись на витражи. Нет, в их церкви они не были такими яркими, да и само убранство было гораздо скромнее.

Заслышав цокот каблуков по полу, Оливер улыбнулся, и масленый взгляд его пробежал по фигуре Риты, будто оценивая её. Девушка чудом сдержалась, чтобы не поёжиться — взгляды Оливера всегда касались... двусмысленными. Грязными. Будто он смотрел так на всё и всех, без единой светлой мысли в его голове. И вместо того, чтобы сдаться под этим взглядом Маргарита только горделиво расправила плечи.

— Сестрица Маргарита, познакомься с нашим общим знакомым. Архиепископ, отец Доминик, — и Оливер указал рукой на мужчину рядом с ним. Отец Доминик был ненамного старше Оливера, худощавый и высокий, с тёмными волосами, в которых уже блестела седина.

— Маргарита Розенберг, — Рита кивнула в знак приветствия. Заслышав шаги за спиной, девушка поспешила добавить: — Это Артур Филипповский и Олег Державин.

Отец Доминик вежливо поклонился, однако взгляд его не отлипал от лица Риты. Чем-то глаза священника были похожи на глаза Оливера, только та самая искра, делавшая глаза злыми и хищными, в глазах отца Доминика вспыхнула и погасла, будто мужчина сумел укротить эту тьму внутри себя.

— Здравствуйте, Маргарита. У Вас глаза Камиллы.

По пустому залу собора пронёсся лёгкий порыв ветра, заставивший Риту покрыться мурашками. Холод заключил в свои объятия, и Маргарита всё же запахнула плащ, сложив руки на груди.

— Глаза Камиллы?.. — голос Риты, и без того хрипловатый, прозвучал ещё глуше. Девушка шумно сглотнула, стараясь смочить пересохшее горло слюной, но ничего нового сказать так и не смогла, продолжая пялиться на священнослужителя.

Отец Доминик поспешил стыдливо опустить взгляд, с деланным интересом рассматривая то подол сутаны, то ботинки Оливера и Риты, стоящих рядом с ним.

— Пойдёмте, госпожа Розенберг. Нам стоит... обсудить кое-что, — наконец-то заговорил мужчина, и Рита постаралась скрыть растерянность за привычной язвительностью:

— Предлагаете мне исповедаться?

— Да, исповедаться Вам, — и отошёл в сторону, взглядом предлагая девушке пройти с ним.

Маргарита в неуверенности обернулась на Артура и Олега, желая было позвать их с собой, но на плечо Риты вдруг легла ладонь Оливера. Длинные пальцы Флемминга вцепились в ткань плаща, чуть сжали — безболезненно, но крепко, давая понять, что отступить девушке он уже не позволит.

— Сестрица, иди. Он не обидит тебя. Не посмеет, — по-кошачьи ласково промурлыкал Оливер, склонившись к ней, и Рита даже попыталась отступить на шаг назад, чтобы губы её не опалило дыхание Флемминга.

— Что ты опять задумал? — сжатые до скрипа зубов челюсти заныли от боли, а Маргарита уже была готова в случае чего вновь вцепиться в приблизившегося к ней человека. «Колизей» уже показал, что Рита способна на многое, в том числе превращаться в жаждущего крови монстра.

— Я просто считаю, что ты достойна знать всю правду о своей сестре, плохую, хорошую — неважно. Любую правду, которую от тебя скрывают. Или ты это не заслужила, Риточка?

«Знал бы ты, сколько правды я знаю — взвыл бы от зависти», — мысленно огрызнулась Маргарита. Несомненно, Оливер Флемминг был бы счастлив, узнай мельчайшие подробности. Узнай, что над Камиллой надругался Чарльз Розенберг, узнай, что она была в рабстве, узнай, что Камилла так и не смогла построить семью с господином Чжоу, о которой они так мечтали. Наконец, узнай, что у Камиллы отобрали единственное, что у неё оставалось — любовь и жизнь. Наследница миллиардного состояния не имела ни гроша за душой и осталась выброшенной нищенкой. А, может, её золотое сердце и было наивысшей ценностью, и богатству её могли бы позавидовать многие.

Рита не стала спорить, тихо последовав за священником. Стоило девушке обернуться, как улыбка сползла с лица Оливера, и мужчина замер с мрачным, сосредоточенным выражением лица, разглядывая пол, будто стараясь отыскать на нём следы от шагов Маргариты.

Маргарита давно оставила попытки понять мотивы Оливера. Дикий, необузданный. Кажется, в узде его был способен держать только Генрих или Валентайн. Возможно, последний даже оказывал больше влияния — Валентайн был в курсе обо всех тёмных делах и нелицеприятных знакомствах кузена. О вечеринках, которые тот посещал, о друзьях, с которыми он проводил время за закрытыми дверьми роскошных особняков.

Одно слово Валентайна Розенберга — и жизнь Оливера Флемминга будет разрушена.

Нет, Оливера не посадят за решётку. Нет, он не подвергнется публичному порицанию. Всё будет гораздо проще.

Сначала Оливера лишат его статуса — всё сделают тихо. Аккуратно. Подпишут несколько документов о передаче компании, напомнят о том, сколько раз в трудные времена он брал кредиты в банке Розенбергов. Может, всё будет гораздо проще — добрый дядюшка Генрих с лёгкой подачи Валентайна или вовсе Маргариты проспонсирует талантливых коллег Оливера, и семья проложит им дорожку так, как с лёгкостью прокладывала самому Флеммингу. Оливера лишат его связи с семьёй. Лишат поддержки. Ему оставят деньги. Его имя. Лишат только личности.

Прекрати Оливер Флемминг плясать под дудку семьи Розенберг — и он станет никем. Пустым местом.

И для Оливера, так стремившегося всегда быть хоть кем-то, хоть чем-то, это будет страшнее смерти.

Но пока Оливер играл по правилам, ему ничего не грозило. Только эта мысль и успокаивала Маргариту — братец Оливер слишком ценил себя.

Отец Доминик остановился у исповедальни, и Рита удивлённо вскинула брови, дожидаясь объяснений.

— Мне не в чем каяться, отец Доминик, — проронила Маргарита, и на губах мужчины расцвела тихая, тоскливая улыбка.

— Всё верно, госпожа Розенберг. Вам не в чем каяться мне. Каяться буду я. Неужели Вы это ещё не поняли? — и горечь, прозвучавшая в словах мужчины, заставила Риту замереть в неуверенности. И он тоже?..

Руки Маргариты сжались в кулаки, Рита сделала глубокий вдох — и шагнула в исповедальню первой.

— Мы познакомились, когда ей было шестнадцать.

Рита упёрлась локтями в колени, схватившись за голову.

— Тогда, на похоронах вашего дядюшки, помните?

— Вы хотите рассказать о том, как спали с моей несовершеннолетней сестрой? — вдруг перебила отца Доминика Маргарита, злобно процедив это. Рита услышала, как мужчина испуганно ахнул за стенкой от её слов.

— Маргарет, нет, что Вы! — девушка была готова поклясться, что мужчина поднял руки в примирительном жесте, а затем, сделав глубокий вдох, продолжил рассказ: — Я... восхищался ею. Не более.

— Но Вы желали её, — перебила Маргарита вновь.

— Но я желал её. Я был молод и глуп.

— Давайте без предисловий, Доминик, — Маргарита заламывала руки от душащей злости, до хруста сжимала кулаки, жмурилась, стараясь утихомирить подступающие слёзы. — Говорите без этой грязи, пока я не задушила Вас.

— Прошу, Маргарет, давайте...

— Знаете, а мне есть, что сказать Вам, как священнику, отец Доминик, — мужчина услышал скрежет по тонкой перегородке, разделяющей их.

А Рита тем временем продолжала, впиваясь ногтями в дерево, чувствуя удерживающую в сознании боль. Ломались длинные ногти, — кажется, пара штук сломались до крови, — но Маргарита будто не замечала этого.

— Я убила человека, который надругался над моей сестрой. И я бы сделала это снова. Поэтому... подумайте дважды, прежде чем врать мне... и говорить что-то.

Кажется, слова Риты возымели эффект на священнослужителя: мужчина замолчал. Девушка всё ещё царапала перегородку несколько секунд, а затем прекратила, только после этого обратив внимание на боль в пальцах.

«Артуру было больнее», — тут же одёрнула саму себя Рита, поёжившись. Артур не обращал внимания на боль, Артур никогда не жаловался и не плакался. Маргарита видела его слабость реже, чем проявляла собственную. Филипповский мог только в один момент вымученно уткнуться лицом ей в живот и стоять так на коленях или лежать на постели, не издавая ни звука, и Рита, впервые робея, запускала пальцы в его волосы, успокаивающе поглаживая.

Теперь уткнуться в Артура и просить успокоения хотела Маргарита, но вышло только неловко обнять себя за плечи, готовясь слушать.

— Некоторые из Ваших родственников и друзей семьи называли за глаза Камиллу избалованной стервой, но она предстала передо мной святой, уверяю Вас. Я не понимал ненависти к этому прелестному дитя...

Отец Доминик замолчал, и Рита услышала тяжёлое, обрывистое дыхание. Затем что-то, похожее на всхлип.

— Я... предложил ей посетить церковь, где служил, и она согласилась. Мы... обсуждали витражи... — его голос сорвался. — Простите, мне... стыдно. Перед Вами и перед ней. Маргарет, мы общались с ней достаточно долго, и о венчании с ней договаривался один мужчина. Вернее, его семья.

Пришла очередь замереть Маргарите. Рваный вздох потонул в горле с неприятным бульканьем, слова застыли на языке.

— Венчании?..

Маргарита не имела понятия о том, что Камилла вообще собиралась идти с кем-то под венец. Она... она ведь любила только господина Чжоу, разве нет? Они повстречались в столь юном возрасте, что должны были быть первой любовью друг друга. Да и думать о браке в таком юном возрасте? Ей только исполнилось девятнадцать, когда её похитили...

— С кем она хотела венчаться, отец Доминик?

— Если бы со мной не договорился мистер Флемминг, право, я бы никогда не признался в этом. Но он уверил, что Вы должны знать, и я с ним согласен...

— Назовите мне уже его имя.

— Джеймс Джонатан Бауэрман, Маргарет.

Рита вскочила с места, с грохотом уронив стул, разрушая атмосферу таинства и тишины. Звук заставил поморщиться, оказавшись слишком громким, но Маргариту он уже не волновал: в голове звучало только имя проклятого премьер-министра.

***

— Располагайтесь в спальне, я лягу в гостиной, — Лао Шэн окинул девушку взглядом тёмных глаз снова, и она сильнее запахнула накинутый поверх своего шёлкового пеньюара гостиничный халат. Шан Ксу, белокурая девица с потемневшими от горя глазами и назвавшаяся Камиллой, старалась держаться уверенно, горделиво расправляя плечи, но Шэн видел, что каждый раз, когда он смотрел на неё дольше пары секунд, она неловко поправляла то волосы, то одежду. Желала выглядеть лучше обычного?

— Не беспокойтесь, я могу спать хоть на коврике, — и, подумав, Камилла зачем-то добавила: — Я научилась засыпать везде.

Шэн вопросительно вскинул брови, видимо, не ожидав такого внезапного откровения.

Камилла была ему интересна. До безумия хотелось расспросить её об её прошлом, узнать подробности. История её, должно быть, была такой же, как у многих девушек из борделей: похищение, проституция, рабство. В её случае ей безмерно повезло — нашёлся тот, кто подарил ей свободу. Вытащил до того, как истёк её срок годности как товара или, что было бы ещё хуже, до развития чего-то неизлечимого. Проституткам легко подхватить подобное. Пару раз до Шэна даже доходили злые слухи, что на жену господина Чжоу бояться позариться из-за страха подцепить от «бывшей шлюхи» болезнь.

Так или иначе, даже рядом с Вэнем, с опаснейшим мужчиной из всех, кого знал Шэн среди триады, эту худощавую бледную девчонку (едва ли господин Лао мог назвать её, такую юную, женщиной) всё ещё продолжали рассматривать как товар. Не смели прикасаться, но продолжали раздевать глазами, насиловать колкими фразами и едкими слухами, оставлять цветущие маками гематомы на тонкой коже одними глазами да презрительными улыбками, провожавшими её фигуру.

— Я друг господина Чжоу, я должен дать Вам лучшие условия и защиту.

— Бросьте, в триаде нет места дружбе. Там, где есть деньги, есть только взаимовыгодное сотрудничество, — Шэна даже по-своему умилила эта внезапная строгость девушки. Ей куда больше пошла бы наивная улыбка, нежели такая мрачность.

А Камилла всё продолжала:

— Меня хотели убить. Господин Лао, я знаю, что заказ поступил и Вам.

— Я отказался, — девушка не успела договорить, а слова уже слетели с губ Шэна. Мужчина ответил не думая, лишь продолжая всматриваться в светлое лицо собеседницы чёрными как ночь глазами.

— Я знаю.

Господин Лао стыдливо отвёл глаза, и впервые на лице его с острыми хищными чертами появилась почти юношеская растерянность. Шэну было уже чуть больше пятидесяти, но выглядел он всё ещё статно и даже привлекательно. Супругу свою он не любил, и Камилла даже первое время их знакомства с тоской позволяла себе думать, что постель ему греют многочисленные любовницы. Камилле было больно за Артура — этого милого кудрявого мальчика, жизнь которого больше напоминала ад. Ад, спрятанный за прутьями золотой клетки, по металлу которой был пущен ток.

— Я бы не пришла к Вам, если бы не была уверена, что Вы отказали им, — пришла очередь отводить глаза Камилле. Девушка позволила себе сделать это лишь на несколько секунд: показывать слабость перед чужим, тем более мужчиной (долгие годы Камилла была в безопасности, оставаясь рядом с Вэнем, но страх перед другими мужчинами никуда не ушёл), не хотелось. Камилла пришла к Шэну, потому что идти больше было не к кому, и он это прекрасно знал. Знал, что может убить её, что может делать с ней всё, что захочет — хрупкая девица едва ли сможет противиться ему, тренировавшемуся всю молодость до нестерпимой боли в мышцах. Тело его до сих пор хранило силу. Правда, меньшую, чем у Вэня, выглядевшего воплощением древних драконов с горящими золотом глазами. И Шэн с горечью отмечал, что Камилла приручила не только этого хищного зверя, но и его самого одним своим существованием.

«Так ты грешница или святая?» — никак не решался задать в лоб волнующий его вопрос господин Лао.

Но вместо этого он лишь позвонил на ресепшен и заказал в номер еду. Основное блюдо, салат, десерт — мужчина помнил, что обычно ела Камилла. Что заказывал ей Вэнь — судя по их разговорам и тихим перебранкам на званых ужинах, девушка просто забывала поесть, а господин Чжоу безумно волновался за её здоровье.

— Вы устали и голодны. Расскажите, почему Вы здесь. Почему не пришли к своим приближённым?

— Потому что я не знаю, кому доверять, — уже раздражённо цедила Камилла, хмурясь и сильнее кутаясь в гостиничный халат. — Если есть возможность, попросите привезти ещё лекарства, пожалуйста, — всё же смягчилась Камилла, подняв усталые глаза на своего собеседника.

Рассказывать не хотелось. Всё внутри разрывалось от боли, сердце пускалось в пляс в страхе, а по телу бежала дрожь, которую Камилла упрямо пыталась скрыть. Рассказать ему — значит довериться так, как доверяла только паре человек в жизни. Значит посвятить в свои страхи и историю, впустить в свою жизнь, сделать его её частью. Его. Человека, которого в здравом уме она не пустила бы на порог, человека, у которого бы забрала ребёнка при первой же возможности.

***

Петь колыбельную у Камиллы не было сил, и с сухих растрескавшихся губ срывалось только тихое мычание. Вокализ, услышанный когда-то, поселившийся в голове. Камилла напевала его, мурлыкая, обнимая Вэня, помогая тому заснуть. Шутила, что точно так же будет убаюкивать их ребёнка.

Теперь Камилла сидела в погружённой во мрак квартире, слушая завывания вторившего ей в песне ветра за окном. Тускло горел один-единственный светильник на тумбе рядом, проецировавший на потолок карту звёздного неба. Может, было и к лучшему, что горел он едва ощутимо, пряча и покрытые светлыми обоями стены, и новую, ещё пахнущую магазином мебель. Камилла успела разложить по ящичкам едва уловимо пахнущие хлопком саше, и в комнате царил запах чистоты и новизны. В комоде в углу уже лежали купленные вещи, а на нижней полке стояли умилительного вида детские ботиночки светло-зелёного цвета. Новые.

Перед Камиллой стояла собранная детская колыбель из светлого дерева, под балдахином, украшенным переливающейся серебром голубоватой вуалью.

Дом, который через каких-то полгода должен был наполниться детским неразборчивым угуканьем, голосами многочисленных гостей, приглашённых посмотреть на малыша, пустовал. В нём не было голосов, не было красок и жизни. Так же, как в утробе единственной хозяйки этого дома не было ребёнка.

Камилле с детства твердили, что она способна ко всему. Вопреки стереотипам о патриархальных и строгих нравах семьи Розенбергов её растили в любви и ласке, баловали и прощали шалости маленькой белокурой принцессы, ставшей всеобщей любимицей ещё до своего рождения. Во многом это было благодаря Анне — молодая супруга Генриха не скрывалась, до последних дней беременности вела светскую жизнь и восхищала всех острым умом и умением поддержать любую беседу. Матушка как-то рассказывала, что один из друзей отца пытался задеть её, намекнув, что беременность и материнство заставят Анну «значительно поглупеть», но юная госпожа Розенберг лишь улыбалась в ответ, пряча в уголках губ злую насмешку.

Значительно поглупевшая госпожа Розенберг уже спустя пару недель после рождения дочери блистала на светских раутах, озабоченная открытием своего нового дела — Анне хотелось открыть ресторанчик в центре Лондона. Константин Розенберг считал занятие невестки баловством, свойственным женщинам, и даже не пожалел денег на открытие, сделав ей подарок за рождение Камиллы. Значительно поглупевшая госпожа Розенберг благодарно принимала дары, наседкой сидела над дочерью днём и проводила вечера в компании супруга либо приятелей, и вскоре господин Розенберг сам не понял, когда в разговорах с ним имя Анны начало мелькать всё чаще. С восхищением, с улыбкой, с затаённым страхом. Константин называл невестку лисой, и та только блаженно жмурилась на такое прозвище, замечая, как в улыбке расплывается и Генрих.

Всем своим премудростям Анна учила и Камиллу. Получалось у неё плохо.

На душе у Камиллы скребли кошки, когда она лукавила, шумные компании девушка не любила и предпочитала проводить время наедине с собой или с редкими людьми, кто был ей по-настоящему приятен. Только амбиции никуда не девались, но и тут Камилла выбрала не резонанс с миром, а гармонию с собой. Она училась. Тихо, спокойно, с благодарностью принимая каждое занятие, которое ей предлагал дед или родители. Бальные танцы? Пускай. Гимнастика? Что ж, она освоит. Греческий язык? Камилла не прочь.

Физические её увлечения заканчивались быстро — телом она была слаба, напоминая фарфоровую куколку или мраморную статую, поражающую великолепием и реалистичностью черт. Знания оставались рядом всегда.

Камилла могла открыть научный университет имени себя — и открыла бы, всё же назвав его в честь известного учёного. Камилла могла снять собственный фильм — и несомненно получила бы за него Каннскую ветвь. Камилла могла бы пресытиться знаниями, выучить все диалекты мира и посетить каждую страну в качестве Посла доброй воли — и сделала бы это. В конце концов, Камилла могла сделать всё это и одновременно найти любовь. Могла построить идеальную жизнь, исполнив все желания, такую, что завистники её от злости сгрызали бы до кости себе локти.

Могла бы, будь у неё чуть больше времени и безопасности.

Сейчас Камилла не могла исполнить даже крохотную мечту, вырванную у неё из рук. Единственный человек, которому смогла довериться Камилла в новой жизни, находился за сотни километров от неё, упрятанный в камеру с крохотным окошком на дверях, закрытым решёткой. Не мог дотронуться до неё, поддержать и сказать, что будет рядом всегда — вместо привычных тёплых рук, грубых и больших, но касавшихся её с небывалой нежностью, плечи обжигал могильный холод. Камилла сама была одной ногой в могиле — изъеденное болезнью и тяготами жизни тело подвело её вновь, оставив лежать в луже крови. Тогда же её настиг и приступ, во время которого Камилла случайно раскусила до крови кончик языка — весь рот её изнутри, щёки и язык покрывали шрамы от сильных прикусов. Те болезненно ныли, воспалялись, и Камилла после этого молчала и отказывалась от еды на протяжении нескольких дней.

Камилла не помнила, кто конкретно вызвал ей скорую. Очнулась девушка лишь по пути в больницу, почувствовав, что поверх на неё небрежно натянуто пальто, будто кто-то пытался прикрыть её утреннюю наготу, её обнажённые плечи и длинные стройные ноги. Между ног было липко от засыхающей крови, внутри всё болело, будто органы вывернули наизнанку, а язык саднило — Камилла вновь прикусила его кончик. Во рту остался железный отвратительный привкус, от которого хотелось поскорее избавиться.

Врачи уговаривали её остаться. Полежать несколько дней, чтобы они проследили за состоянием её здоровья — ужаснувшиеся истории болезни доктора проявили небывалое для их профессии и сдержанности сочувствие: ни о чём больше не спрашивали, не ставили неутешительных диагнозов.

Камилла и без них знала, что тело её, не растратившее физической красоты, изношено. И без них она знала, что встать с кровати порой невозможно от боли в мышцах и костях, что у неё проблемы с суставами, что часто болят руки... вернее, рука и то, что осталось от второй руки. Девушка не могла разделаться с фантомными болями, годами преследующими её.

Камилла, так отчаянно боровшаяся за жизнь с юности, страшно боялась услышать, что ей осталось недолго. Что она умрёт, не успев пожить по-настоящему: в безопасности, в любви, в счастье, которое не надо искать или вырывать из чужих когтей. Но Камилла жила. Доказывала, что достойна жить и выжить, в тайне мечтая о жизни, где эти доказательства будут не нужны, где её посчитают достойной жизни по одному только факту рождения, как, впрочем, должны были относиться и ко всем людям. В мыслях Камиллы это было правильно, соответствовало её идеалам и представлениям о мире. Мире, где не будет больно и плохо никому.

Но мир её пока был заполнен — и можно ли считать заполненностью эту щемящую пустоту? — болью. Тихой, притуплённой всем пережитым ранее и грузом ответственности, враз сдавившим под собой девичьи плечи. Мир её сузился до размеров уютной детской и колыбели, стоящей перед ней.

Напев звучал в пустой квартире громче похоронного марша, и Камилла оплакивала не только нерождённое дитя, но и главное поражение в своей жизни.

Она не просчитала. Не продумала. Может, ей не хватило ума, может, сноровки и хватки в ней было меньше, чем в её матери, а, может, дело было в том, что мать её была супругой уважаемого и почитаемого человека, капитал которого зарабатывался столетиями, а не мужчины из трущоб, возросшего до элиты лишь благодаря собственной силе и хитрости и уму красавицы-жены.

Камилла гений, ей не дозволено ошибаться. Не из-за нарциссизма и излишней самоуверенности, нет. Просто любая ошибка каралась смертью. Судьба не давала шанса отыграться или изменить ход.

За решётку Вэня отправили те, кто когда-то сотрудничали с «Чёрным драконом», те, кто просили о помощи и защите. Вэнь не отказывал, и за помощь его щедро вознаграждали. Но главной наградой была безопасность — он и Камилла могли позволить себе спокойно мечтать о семье и планировать будущее.

Все договоры и обещания канули в лету из-за проклятого психопата, возомнившего себя богом, решившего принимать решения самостоятельно, не посоветовавшись с драконом, а теперь трусливо сбежавшего, поджав свой старый облезлый хвост.

Камилла сама не поняла, как схватилась за балдахин над кроваткой, сжимая невесомую ткань бледными пальцами. Рваный всхлип вырвался из груди — и девушка рванула балдахин в сторону, откидывая его прочь.

Камилла никогда не считала себя способной к разрушительной злости. Такой, в приступах которой громят комнаты и наносят вред себе. Камилла впервые её испытала. Падала мебель в комнате, разлетались в стороны детская одежда и игрушки, плакали жалобным звоном разбивающиеся светильники и вазочки.

«За что?!»

В изнеможении опустившись на пол, Камилла вновь схватилась за отлетевший балдахин, впиваясь в него острыми ногтями, разрывая, окончательно озверев.

«За что?!»

Ткань наконец-то поддалась, разойдясь на волокна с удивительно громким треском, и Камилла всё смотрела на светло-голубую блестящую органзу, переливающуюся серебром в бьющем из окон свете ночного Шанхая. Над головой девушки, на потолке, всё ещё оставалась видна проекция звёздного неба.

«За что?..»

Ответа не последовало.

Камилла, мелко вздрагивая в беззвучных рыданиях, протянула руку к нетронутому, оставшемуся стоять на тумбе светильнику, и выключила его. Выключала холодной, искусственной рукой, с трудом заставив неживые пальцы согнуться. Кажется, дотронься она живой, ощути выключатель под тёплыми пальцами — и госпожа Розенберг, ныне госпожа Шан, попросту сойдёт с ума от горя, от невесёлой метафоры, представления, что она сама тушит свои последние надежды.

Щёлкнул выключатель, и звёзды погасли.

Оставшись лежать на пушистом ковре цвета топлёного молока, Камилла безучастным опустевшим взглядом вперилась в стену. Всё тело пронизывала боль. Не резкая, не острая — ноющая, тихая. Та, которая отдаётся в суставах и мышцах, не позволяя пошевелиться и подняться с постели, боль, от которой становятся ощутимыми объятые мясом кости. Свои кости Камилла уже видела однажды и до сих пор порой вздрагивала без причины, вспоминая, как чётко она слышала, как касаются костей мышцы, как первые при каждом движении тянут за собой вторые с влажным неприятным скрипом...

Камилла подняла руку — и готова была поклясться, что снова костьми ощущает каждое движение.

«Как же мерзко», — девушка вздрогнула, стараясь лечь поудобнее, подложить под щеку живую ладонь, сейчас влажную от волнения и холодную. Кажется, по телу даже пробежал озноб.

А затем в дверь постучали. Тихо-тихо, с опаской, не то робея, не то боясь, что им ответят. Кто-то проверял, дома ли хозяева, есть ли тут кто-то, способный подойти к двери.

И, как бы Камилле ни было плохо, силы подняться и дойти до двери она всё же нашла. Тяжёлой, шаркающей походкой, несвойственной ей, девушка вышла из детской и прошлась по коридору. В дверь постучали снова.

Взгляд Камиллы упал на экран дверного звонка — за тяжёлой металлической дверью, выломать которую в одиночку было нереально, стоял мужчина.

Так, когда не было Вэня, за ней приходили однажды. Камилла уже знала, что делать. Девушка бросилась к окну, уже у него присев и осторожно выглядывая из-за лёгких дневных штор, не скрывающих света. Окна гостиной выходили на парадную здания — там стоял припаркованный чёрный внедорожник. Девушка убежала из гостиной на кухню, всматриваясь уже в другую сторону — там был чёрный вход и пожарная лестница. Ещё один внедорожник с горящими фарами поджидал внизу.

Выудив пистолет из кухонного ящика, где покоилось столовое серебро, Камилла, неловко сжимая его в искусственной руке, проверила магазин. Заряжен. Камилла всегда заставляла Вэня хранить оружие заряженным на случай опасности. Да и ей было бы гораздо проще обороняться, не задумываясь о сложностях перезарядки.

Возвращаясь в прихожую, Камилла успела взглянуть на себя в зеркало: бледная, растрёпанная, в одежде для сна и пролёгшими синяками под тёмными глазами, казавшимися теперь пустыми чёрными провалами на бледной фарфоровой маске.

Набрав в грудь побольше воздуха, Камилла шагнула ближе, прячась за дверью. Взгляд упал на стоящую рядом напольную вазу. Дорогую, винтажную, украшенную традиционными узорами. Камилла купила эту реликвию за баснословные деньги во время их с Вэнем путешествия в Хэбэй. С господином Чжоу Камилла обошла более десятка даосских и буддийских храмов, посетили они и часть Великой Китайской стены...

«Может, мы ещё объездим вместе не только Китай, но и весь белый свет?..» — попыталась успокоить себя Камилла и с этими мыслями придвинула вазу поближе к себе. Подняла её, тяжёлую, прижимая к груди одной рукой, пока живые пальцы дрожали на курке снятого с предохранителя пистолета.

Камилла не хотела убивать. Даже тогда, когда ей угрожала опасность. Камилла боялась смерти, боялась её близости, однако была готова жертвовать собой и своими принципами ради близких. Будь она кровожаднее, может, и прикончила бы неизвестного, пришедшего за ней, но что толку? Её ждут везде. Она окружена.

В замке что-то заскрежетало, и Камилла вжалась в стену, затаившись.

Дверь открылась с тихим щелчком, а затем Камилла услышала приглушённый облегчённый вздох. На порог ступил мужчина, поколебался, а затем решительно прошёл внутрь, замерев посреди прихожей и встав спиной к Камилле. Высокий, выше Камиллы, но гораздо ниже Вэня. Ниже господина Чжоу, слабее господина Чжоу. Если Камилла смогла приручить такую разрушительную силу и мощь, чего ей стоит побороть этого незнакомца?..

Грянул выстрел. Негромкий, — пистолет был с глушителем, — но ощутимый: рука Камиллы дёрнулась от отдачи, и девушка даже взволновалась, не убила ли она ненароком непрошеного гостя. Тот упал с коротким вскриком, больше похожим на кряканье, потянулся к оружию — и следом на голову его с грохотом опустилась тяжёлая ваза. Удар пришёлся прямиком по затылку мужчины, и тот рухнул ничком.

Всё произошедшее заняло не больше нескольких секунд, и Камилла наконец-то выдохнула, расслабленно опустив плечи. Поставив вазу рядом с неподвижным телом, девушка оглядела незнакомца: она прострелила ему ногу, и кровь неторопливо пропитывала ткань спортивных штанов непрошеного гостя.

Камилла схватила сумку и бросилась в кабинет, рывком отдёргивая верхний ящик. Не всматриваясь, всё так же в полной темноте, девушка сгребала флешки, записи, блокноты, грубо пихала документы, сминая их, но аккуратность была последним, что волновало Камиллу. Затем сейф, скрытый в стене и спрятанный за книгами, которыми были заставлены многочисленные стеллажи. Код-пароль — и в сумку упало ещё несколько флешек, договоров, а следом — пачка наличных крупными купюрами. Две запасные сим-карты, приобретённые на чужие имена, два запасных телефона тут же последовали за ними.

Дамская сумка из белой кожи с изящным плетением тут же стала увесистой, и Камилла закинула её на плечо, побежав обратно на выход. Достала из обувницы заместо привычных белых туфель простые кроссовки, схватила ключи от машины (Камилла обучилась вождению, однако сама никогда не ездила, боясь приступа за рулём) и не стала обременять себя выбором одежды: на плечи её опустился плащ Вэня, который девушка неловко подпоясала.

Камилла планировала бежать через лестницу — тридцать этажей вниз уже не казались таким сложным испытанием, однако ещё одни приближающиеся шаги заставили девушку замереть на месте.

А затем Камилла рванула к лифту. Тот приехал секунд через тридцать — невиданное везение! И девушка принялась нажимать кнопки нижних этажей, отправляя лифт туда. Выбежав за секунду до того, как двери лифта сомкнулись, Камилла поторопилась обратно в квартиру, спрятавшись за распахнутой входной дверью.

Шаги, кажется, двух неизвестных остановились у квартиры. Мужчины замерли. Камилла была готова поклясться, что взгляд одного из них упал на лежащего без сознания напарника посреди гостиной.

— Беловолосая дрянь уехала на лифте, — наконец выдал один из них.

— А ты что ожидал? Что она тебя с распростёртыми объятиями встретит?

— Учитывая её профессию...

От мерзкого гогота у Камиллы свело челюсти, но преследователи быстро спохватились, бросившись обратно на лестницу. Только потом Камилла с облегчением вышла из своего укрытия. Девушка уже собиралась выйти, как вдруг...

— И почему я должен стеречь здесь эту...? Она настолько безмозглая?.. — продолжал чертыхаться неизвестный, возникнув на пороге. Ближе, чем был раньше: Камилла чётко слышала его дыхание с влажными хрипами в груди. Явно курящий.

«Надо будет заставить Вэня бросить, до добра это не доведёт», — успела зачем-то подумать Камилла, и тут же обратилась в слух, когда в прихожей послышались шаги. Мужчина присел на корточки рядом с неподвижно лежащим товарищем, прощупывая пульс...

«Была не была», — и Камилла вышла из своего укрытия. Неслышно, ступая по полу будто не ногами, а мягкими кошачьими лапами.

Хищно блестящая сталь ствола пистолета скрылась в густых коротко стриженных волосах мужчины, а затем Камилла тихо прошептала:

— За один день я потеряла и мужа, и ребёнка. У меня в запасе четырнадцать патронов и нож. Если ты хотя бы попытаешься напасть на меня — я превращу тебя в кусок мяса. Кусок мяса сделает мясом тебя, забавно, правда? — и тихий голос её в этот момент походил больше на змеиное шипение. Дуло пистолета прижалось к затылку крепче, упираясь в кожу со всей силой, на какую была способна Камилла.

Мужчина хотел было дёрнуться, но этот тихий девичий голос вмиг показался ему страшнее рёва любого дикого зверя. Это была и опутывающая жертву змея, готовая вонзить ядовитые клыки в шею, и затаившийся белый тигр, зацепившийся глазами за добычу... и жалобно выводящая последние страдальческие ноты раненая птица, которую подстрелили в собственном гнезде.

Незнакомец, к облегчению Камиллы, замер на месте. Только через несколько секунд всё же решил рискнуть, и Камилла заметила, как рука его соскользнула под кожаную куртку, в потайной карман...

— Я убила Хань Фенга меньше, чем за секунду, — напомнила о смерти предшественника Вэня Камилла. Для всех господин Хань был убит конкурентами, устроившими резню в его особняке. Камилла и Вэнь оставались чисты — правда не вышла из круга приближённых. — Два удара ножом в горло. А с пистолетом я могу убить ещё быстрее.

Камилла старалась говорить тише, звучать увереннее, чтобы не выдать предательскую дрожь в голосе. Было не просто страшно — было мерзко от одной мысли, что её, едва позволившую себе расслабиться, её, которой даже не дали пережить горе, вновь затягивают во тьму. В эту грязь, липнувшую к телу и душе, в объятия этих ледяных окровавленных рук смерти, обхватывавших горло.

Смерть для Камиллы никогда не представлялась чем-то тихим, сулящим вечный покой. Смерть для неё виделась логическим завершением череды страданий. А Камилла, к сожалению или счастью, была оптимисткой, и завершение жизненного пути страданиями её не устраивало. Потому Камилла страстно желала жить вечно, постичь мир, выучить все диалекты, побывать во всех странах и обрести собственное счастье. Времени умирать не было совсем.

Девушка размахнулась и с силой ударила рукоятью пистолета по голове мужчины, заставив того растянуться рядом с товарищем. Собственная сила, приходящая только в моменты страха, пугала Камиллу, но времени бояться не оставалось тоже. Камилла принялась шариться по его карманам в поисках телефона. Смартфон выскользнул из левого потайного кармана куртки. Девушка поднесла телефон к лицу потерявшего сознание мужчины, и экран разблокировался.

— Слава Богу, — не сдержала облегчённого выдоха Камилла, принявшись рыться в звонках и сообщениях. Кажется, последний чат как раз был с его ушедшим напарником.

«Эта тварь сбежала. Её нигде нет. Ищем по округе, мы ещё раз проверим дом», — и недолго думая нажала «отправить».

Камилла уже не заботилась об осторожности, забирая телефоны у лежащих в отключке наёмников, запирая их снаружи и оставляя в квартире не думала о том, что глазам их предстанет вся её жизнь, выпотрошенная и изничтоженная. Выбегая на крышу небоскрёба, ёжась под проливным дождём, Камилла не думала и о том, что наверняка свалится с простудой — больше её волновало то, что, найди они её, она не достанется никому. Сорок восемь этажей вниз — и от неё не останется ничего.

Сорок восемь. Проклятая четвёрка и счастливая восьмёрка. Камилла надеялась, что вторая, сулящая бесконечность, спасёт её.
Минуло несколько минут после того, ... Камилла, щурясь, вглядываясь в мерцающие далеко внизу фары машин и уличных фонарей, заметила, как отъезжают автомобили, начиная колесить по округе.

Они не будут искать в доме. По крайней мере, ближайшие полчаса.

С этой мыслью Камилла Розенберг, промокшая и озябшая, направилась вниз.

***

— Ваш риск был ни к чему. Вы могли позвонить мне на той крыше, — спокойно заключил после рассказа господин Лао, провожая девушку в спальню. Камилла осторожно присела на край кровати, бегая глазами за измеряющим комнату шагами Шэном.

— Откуда мне было знать, что это не Ваши люди? — резонно заметила Камилла, подавив зевоту и стыдливо прикрыв рот искусственной рукой.

— Если бы мне поступил заказ на Вас, за Вами бы пришёл лично я, — в тон ей отозвался Шэн.

Взгляд мужчины упал на живую руку Камиллы, продолжавшую сжимать пистолет.

— Можете убрать оружие, тут оно ни к чему.

— Уберу, когда вы уйдёте в гостиную и я запрусь изнутри.

Камилла говорила тихо, сдержанно, не показывая злости или раздражения, но палец её всё ещё лежал на курке.

— Оставьте меня сейчас, господин Лао. Пожалуйста.

— Я могу вызвать врача или...

— Нет, ничего не нужно. Я хочу побыть одна, пожалуйста.

«Пожалуйста, оставьте меня в покое».

Мысль, с которой Камилла жила с детства.