монстр

Прошло несколько недель.

И я почти привыкла.

Привыкла к его сообщениям.

К тому, что он забирал меня после школы.

К тому, что его друзья теперь здоровались.

К тому, что мама была от него в восторге.

И даже к тому, что Соён почти перестала со мной разговаривать.

Нет, она отвечала.

Но уже не смеялась так, как раньше.

Поэтому, сидя у Сугана дома на диване, я как бы между делом сказала:

— Кстати, я завтра хочу встретиться с Соён.

Суган листал телефон.

— Не хочешь.

Я усмехнулась.

— В смысле?

— Ты со мной.

Он даже не поднял головы.

Я нахмурилась.

— Суган, я серьёзно.

— Я тоже.

— Я давно её не видела.

— Угу.

— И?

— И ничего.

Он спокойно отложил телефон.

— Мы завтра едем за город.

— Мы?

— Мм.

— Суган, я уже договорилась.

— Отмени.

Я замолчала.

— Что?

Он наконец поднял на меня глаза.

И улыбнулся.

Так знакомо.

Так неприятно знакомо.

— Отмени.

— Нет.

Улыбка не исчезла.

— Ты не хочешь.

— Нет, хочу.

— Т/и.

Он произнёс моё имя спокойно.

Слишком спокойно.

— Ты со мной.

И почему-то от этих слов внутри всё сжалось.

Не потому, что он повысил голос.

Не потому, что разозлился.

А потому, что я вдруг вспомнила.

Вспомнила, как раньше он говорил:

«Я сказал — исчезни.»

«Я сказал — не выёбывайся.»

«Три минуты.»

И сейчас голос был другим.

Но ощущение...

То же самое.

Я медленно поставила чашку на стол.

— А если я не отменю?

Он молчал.

Секунду.

Другую.

Потом усмехнулся.

— Тогда увидишь Соён в другой день.

— Нет, Суган. Я хочу завтра.

И его улыбка исчезла.

Совсем.

Он посмотрел на меня.

Долго.

А потом очень тихо спросил:

— Ты сейчас со мной споришь?

И от этого вопроса по спине пробежал холод.

Я хотела крикнуть, что так нельзя, что я не вещь, что я имею право на свою жизнь.

Но Суган уже оказался рядом.

Его пальцы вплелись в мои волосы у самого затылка до боли.

Он дернул мою голову назад.

— Я сказал нет. — Его губы коснулись моего уха, обжигая дыханием. — Ты меня плохо слышишь?

Пальцы сжались сильнее.

Я промолчала.

Суган медленно разжал пальцы, и его рука скользнула к моей щеке.

Он несколько раз похлопал меня по коже — легонько, издевательски, как гладят собаку, которая наконец заткнулась.

И эта ласка была страшнее любой пощечины.

— Кииииса любимая, — усмехнулся он мерзкой улыбкой.

Я смотрела в его глаза и видела там бездну, в которую падала снова и снова.

Без страховки.

Без надежды на дно.

Только падение в пустоту, где любовь и ненависть сплелись в один клубок колючей проволоки, разрезающей кожу до кости.

Его пальцы впивались в мою талию, пока он уводил меня мимо Соен.

Я чувствовала ее взгляд — горячий, влажный, как рана, которую я сама же и оставила.

Но я не обернулась.

Суган прижался губами к моей макушке, и этот поцелуй обжег кожу сильнее, чем если бы он оставил синяк.

— Умница, — выдохнул он мне в волосы. — Она тебе не нужна. Ты же видишь, как она на меня смотрит?

Я не видела.

Но я кивнула.

Я всегда кивала.

Вчера она написала мне: «Ты изменилась».

Я стерла сообщение, даже не дочитав до конца.

Суган стоял у меня за спиной, и я чувствовала, как его дыхание холодит шею.

— Правильно, — сказал он. — Мы сами решаем, кто достоин нашего внимания.

Сегодня в коридоре Соен шагнула ко мне.

Ее рука коснулась моего запястья — всего на секунду, но я вздрогнула, будто прикоснулась к огню.

— Привет, — сказала она тихо, и в этом слове плескалась целая вечность нашей дружбы.

Ночные разговоры до утра.

Слезы на ее плече после того, как Суган впервые поднял на меня руку.

Я дернулась.

Кивнула.

Едва заметно.

Как чужая.

И тут же его ладонь легла мне на поясницу — собственнически, тяжело.

Суган улыбнулся ей поверх моей головы, но улыбка не коснулась глаз.

— Забудь ее, — шепнул он, наклоняясь к моему уху. — Она хочет тебя украсть.

Я посмотрела на него.

На его острые скулы, на глаза, в которых горела та самая тьма, что засасывала меня день за днем, месяц за месяцем.

И я улыбнулась.

Он чмокнул меня в макушку — быстро, по-хозяйски, как гладят собаку за хорошее поведение.

И это тепло разлилось по груди.

Я знала, что он выкинул мои старые фотографии с Соен.

Я знала, что он читает мои сообщения.

Я знала, что вчера, когда я сказала, что хочу увидеть маму, он рассмеялся и сказал: «Я — вся твоя семья».

Я знала все это.

И все равно позволила ему увести себя подальше от ее глаз, от ее протянутой руки, от ее последнего шанса.

Потому что когда он смотрит на меня вот так... когда он шепчет: «Только ты и я»... когда его пальцы сжимаются на моей шее ровно настолько, чтобы перекрыть кислород, но не оставить следов...

Я перестаю быть собой.

Я становлюсь его тенью.

Его вещью.

Его победой.

Соен что-то крикнула вслед.

Я не разобрала слов.

Может, «очнись».

Может, «прощай».

Суган повернул меня за подбородок, впиваясь взглядом в мои зрачки, и я утонула в этом, забыв, что на свете существует что-то, кроме его губ, шепчущих:

— Ты моя. Всегда была. Всегда будешь.

И я кивнула.

Снова.

Я перестала отвечать на сообщения.

Сначала маме — «всё нормально,я с суганом», потом школьным знакомым — прочитано и молчание.

Мой мир сузился до размеров его улыбки, до хриплого смеха его друзей, до запаха дорогого парфюма в его машине.

Суган заметил.

Конечно, заметил — он всегда всё замечал.

— Ты даже с Мунги не говоришь, — сказал он однажды.
Теперь только мы, да?

Я кивнула, чувствуя, как внутри закипает что-то сладкое и тёмное.

«Мы» — это слово звучало как приговор, от которого я не хотела убегать.

Он положил ладонь мне на затылок, сжал волосы у корней — больно, но я прикусила губу, чтобы не застонать.

— Хорошая девочка, — прошептал Суган.

Он стал контролировать каждую мелочь.

«Не надевай эту юбку — слишком короткая.

Не ходи туда — я сказал нет.

С кем ты переписываешься? Дай телефон».

Я отдавала.

Безропотно, как кукла, снимающая с себя последнюю одежду по его приказу.

Ему нравилось — я видела этот блеск в его глазах, когда он брал мой айфон и стирал контакты один за другим.

«Так тебе не придётся думать, кому отвечать», — смеялся он.

Сегодня он снова забрал меня после уроков.

В машине пахло кожей и его сигаретами.

Мунги врубил музыку так, что вибрировали стёкла, а ещё один друг передал мне банку пива — я взяла, хотя ненавидела вкус.

Суган посмотрел, встретился со мной глазами и улыбнулся одними уголками губ.

— Пей, — приказал он тихо. — Расслабься. Ты ведь со мной.

Я сделала глоток.

Горько.

Но я улыбнулась — как дура, как зависимая.

Мои стены рухнули, я утонула в его глазах, в его имени, в его власти.

И когда его рука скользнула по моему бедру, я замерла, не дыша, чувствуя, как между ног разливается жар.

— Моя, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор, от которого я не хотела сбегать.

Никогда.