Пока не опали листья

Шэдоу не помнил, как дошел до дома. Он двигался на автопилоте, продираясь сквозь туман, в который превратился его мозг. Он открыл дверь в идеально тихий дом. Его мать была на кухне.

— Шедоу? Ты так рано? — в ее голосе прозвучало искреннее, нескрываемое удивление. — Всё в порядке? Ты выглядишь бледным.
— Голова болит, — солгал он, и ложь неприятно обожгла горло. — Пропустил последнее занятие.

Он не дал ей задать больше вопросов. Он просто поднялся в свою комнату — свое святилище порядка, где каждая книга стояла на своем месте, — и запер дверь. Он упал на кровать, не снимая куртки, и уставился в потолок. Он пролежал так три часа, не двигаясь, в полном оцепенении, пока комната не погрузилась в сумерки. Он не мог думать. Он просто не хотел.
Но от реальности нельзя было спрятаться.

---

Вечер. Ужин. Атмосфера за столом была такой напряженной, что, казалось, воздух вот-вот зазвенит. Его родители, всегда такие спокойные и вежливые, молчали. Это было хуже, чем крики.

Наконец, когда они перешли к десерту (который никто не ел), его отец положил вилку на тарелку и сложил руки на столе.
— Шедоу, — начал он своим ровным, спокойным голосом, от которого у Шэдоу по спине всегда бежали мурашки. — Нам пришло уведомление из школы.

Сердце Шэдоу пропустило удар.

— Ты отсутствовал сегодня на уроке черчения.
Шэдоу молчал, глядя в свою тарелку.

— Из-за этого ты не сдал свой семестровый проект. Твоя текущая оценка по предмету... — отец сделал паузу, словно произносил что-то неприличное, — ...три.

Три. Это слово ударило, как пощечина. Не "удовлетворительно". "Три". Позор.

— Более того, — вступила мать, ее голос был мягким, но в нем слышалась сталь, — твоя успеваемость резко поползла вниз. Литература — четыре. Химия — четыре. История — четыре. Шесть предметов, Шедоу, где твой средний балл больше не "пять".

Они оба смотрели на него. Не со злостью. С ледяным, пронизывающим непониманием. Как будто их идеально собранный механизм вдруг начал давать сбои.
— Ты пришёл домой в обед, сказав, что у тебя болит голова, — продолжил отец. — Но пропустил ты не только последний урок, но и тот, что был до него. И тот, что был после. Что происходит, Шедоу?

Что он мог им сказать?
"Меня прижал к стене в коридоре парень и у меня случился нервный срыв" ?
"Я не могу перестать думать о его глазах и о том, как он меня касался" ?
"Я так испугался своих собственных чувств, что просто сбежал" ?
Это было бы иррационально. Абсурдно. Это было бы... как Соник.
А он не Соник. Он — Шэдоу. Он — совершенство.

— Я... — его голос сорвался. Он откашлялся. — Я исправлю.
— Мы не сомневаемся что ты исправишь, — отрезал отец. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему это вообще произошло. Такое поведение... Оно недопустимо. Оно неэффективно. Это не ты. Мы разочарованы Шедоу. Не оценками. А этим сбоем.

"Сбой". "Недопустимо". "Разочарованы".
Эти слова молотом били по его и без того раскалывающейся голове. Давление в комнате стало невыносимым. Стены начали сходиться.

Он снова увидел перед собой лицо Соника, прижатого к стене. Нет. Это он был прижат к стене. Его горячие руки. Его изумрудные глаза, полные боли. Его шепот: "Я хочу, чтобы ты снова на меня смотрел".

— Мне... Мне нужно... — он задыхался.

Комната поплыла.
(ВААААЙЙЙ!!!!!)
Он резко отодвинул стул, опрокинув стакан с водой, и выбежал из кухни. Он не слышал, как родители звали его по имени. Он добежал до своей комнаты, захлопнул дверь, повернул замок.

И его накрыло.
Бонус. Стресс. Паническая атака.
Он сполз по двери, хватая ртом воздух. Это было в тысячу раз хуже, чем в кабинете музыки. Он не мог дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Жар. Пот. Руки дрожали так, что он не мог сжать их в кулаки.

Его идеальный мир, его идеальные оценки, его идеальный самоконтроль — все рухнуло в один день.
И виной всему был парень с изумрудными глазами.