Чужой сон

Холод.

Первое, что пробилось сквозь пелену забытья, был холод. Не тот, вязкий и липкий, что тянул её в бездну. Другой. Живой. Водяной. Он обжигал лёгкие, заставлял тело содрогаться, выплёвывать воду, которой не должно было быть в груди.

Она не открывала глаз.

Не могла.

Что-то мешало. Словно между ней и миром выросла стена — тонкая, но непроницаемая. Она слышала голоса, но они доносились будто сквозь толщу воды. Расплывчатые. Чужие. Слова цеплялись друг за друга, теряли смысл, превращались в шум.

Голоса...

Они были громче шёпота. Грубее. Настоящие.

— Ну что вы держите её в воде?! Ещё умрёт. Её можно спасти. Тащите на берег!

Чей-то голос. Мужской. Властный. Требовательный.

Она почувствовала, как её тело дёрнули, приподняли — вода заструилась по коже, оставляя после себя ледяные дорожки. Руки, державшие её, были грубыми, мозолистыми. Не те, что шептали во тьме. Не те, что тянули вниз.

— Слушай, дак оно нам надо?

Второй голос. Моложе. Резче. В нём звучало раздражение, смешанное с чем-то похожим на страх.

— Подумай головой, — продолжал он. — Мы сами еле выживаем в этих условиях. А ты говоришь нам спасать ещё один голодный рот? Ты в своём уме?

— Старейшина всегда наставлял нас на путь правильный, — ответил первый. Спокойно. Твёрдо. — Нужно помочь нуждающемуся.

— Да старик он уже! Что с него взять? Мы все живём изо дня в день на остатках еды!

Повисла пауза. Только вода плескалась где-то рядом — мерная, тягучая, совсем не та, что в кошмаре. В этой воде пахло тиной и рыбой. Жизнью. Простой, обычной.

— Тебе было велено слушаться меня, — голос первого стал жёстче. — Делай, как я говорю.

Снова рывок. Её вытащили из воды окончательно — холодный воздух коснулся мокрой кожи, и она почувствовала, как её переворачивают, укладывают на что-то жёсткое. Шершавое. Пахнущее потом и деревом.

Движение. Размеренное, покачивающее. Её везли.

Лошадь? Да. Она чувствовала, как под ней перебирает ногами живое, тёплое тело. Где-то рядом шумел лес — ветер шевелил листву, ветки цеплялись за одежду. Пахло хвоей, влажной землёй, прелыми листьями.

А она лежала с закрытыми глазами.

И не могла проснуться.

Девушка лежала на спине — бледная, почти сливающаяся с серым тусклым небом, что проглядывало сквозь кроны. Светлые волосы, мокрые и спутанные, рассыпались по спине лошади, прилипали к щекам, к шее. Лицо — тонкое, с нежными, почти прозрачными чертами — казалось умиротворённым. Словно она просто спала. Словно не проваливалась только что в ледяную бездну.

Она была среднего роста. Хрупкой. Слишком хрупкой для того мира, из которого её вытащили. Руки безвольно свисали по бокам, пальцы чуть подрагивали — последний отголосок страха, который не мог отпустить даже во сне.

Бледность была неестественной. Не той, что бывает от холода. Той, что бывает, когда человек побывал на грани, заглянул за неё и едва вернулся.

Хайи покосился на неё, нахмурился и сплюнул в сторону. Потом перевёл взгляд на старшего.

— Реджи, — сказал он. — Ты подумал, что мы нашим скажем? Всем привет, сегодня вместо хорошего улова и сытой деревни мы выловили что-то гораздо лучше? Человека?!

— Успокойся, — отрезал Реджи, не оборачиваясь. — Запасов ещё хватит на пару дней. Завтра наловим. Сейчас важнее позаботиться о ней.

— Не понимаю я тебя, — Хайи дёрнул плечом, голос его звенел от напряжения. — Ты готов поставить под угрозу голодную смерть всей нашей деревни только ради этой девушки? Человека, которого даже никто из нас не знает?

Реджи остановил лошадь.

Повернулся.

Взгляд его был твёрдым, тёмным, как вода в глубине озера, когда солнце уже село, а луна ещё не взошла. Он был старше Хайи — лет на десять, не меньше. В его облике чувствовалась сила, которую не купишь молодостью. Лицо, обветренное, тронутое первыми морщинами, было приятным. Даже симпатичным — если не считать выражения, с которым он сейчас смотрел на своего спутника.

Карие глаза смотрели жёстко, в них горел ровный, спокойный огонь. Нос с горбинкой придавал лицу хищное, почти звериное выражение, а тёмные волосы, выгоревшие на солнце до цвета старой меди, падали на лоб непослушными прядями.

Оба были одеты одинаково — в грубые штаны и жилетки, сшитые из плотной ткани, в которой угадывались грубые растительные волокна. Местами ткань была переплетена с сухой травой — и это делало одежду похожей на вторую кожу, защитную, сливающуюся с лесом. На плечах у обоих висели какие-то сумки, а за поясом — ножи в кожаных ножнах.

Реджи сдвинул брови. Губы сжались в тонкую линию.

— Послушай, Хайи, — сказал он. Голос его стал ниже. Тяжелее. — Как считаешь, попади ты в такую ситуацию, ты бы молился на спасение или на утопление?

Хайи тяжело сглотнул. Кадык дёрнулся на его шее, выдавая напряжённую борьбу внутри.

Он опустил взгляд.

— Всё равно... — начал он, запинаясь. — Не думаю, что это правильно.

Но голос его дрогнул.

Реджи уже не слушал. Он развернул лошадь и тронулся вперёд — в густоту леса, где ветви смыкались над головой, как пальцы молящегося. Хайи, помедлив секунду, двинулся следом.

А девушка лежала у них за спиной, мокрая, холодная, без сознания.

И впервые с того самого крика — ей не снилось ничего.

…

Лес вокруг них стоял тысячелетний.

Деревья поднимались к небу на невероятную высоту — их кроны смыкались так плотно, что даже в полдень здесь царил полумрак. Стволы, покрытые мхом и лишайником, уходили вширь — такие обхватить могли только двое, а то и трое мужчин, взявшись за руки. Воздух был глубоким и насыщенным — пахло влажной землёй, грибами, хвоей и чем-то древним, что не поддавалось описанию. Тихо. Почти беззвучно. Только редкий треск ветки где-то далеко, только шёпот листьев на самой вершине, до которого не достать рукой.

И этот покой нарушал пронзительный, задорный, совершенно неуместный здесь свист.

— ...Фью-фью-фью-фью-фью-ууу!..

Хайи шёл впереди, покачивая бёдрами, и насвистывал одну из тех мелодий, что обычно поют в трактирах, когда эля уже выпито достаточно, а до дома ещё далеко. Мелодия была весёлой, даже нахальной — такой, что невозможно было сидеть на месте.

Реджи уже порядком надоел этот свист.

За пол дня.

За шесть часов.

За двенадцать тысяч раз.

— Эй! — рявкнул он, не выдержав. — Я кому сказал не свистеть?!

Хайи обернулся, приложив ладонь к груди в притворном удивлении:

— Кому?

— Тебе!

— А да? — Хайи прищурился, изобразив глубокую задумчивость. — А я думал нашей гостье. Ей, глядишь, и спится лучше под музыку.

Он кивнул на девушку, которая по-прежнему лежала без сознания поперёк лошади. Та даже не шелохнулась.

Реджи сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я тебя щас поколочу! — прорычал он. — Ты восемь часов уже насвистываешь эту дурацкую мелодию! Давай хотя бы последний час будем идти в тишине!

Хайи улыбнулся — той самой нахальной улыбкой, которая явно говорила: «А вот хрен тебе».

И свист усилился.

Громче. Пронзительнее. С явными, нарочитыми переливами, которые Хайи добавлял исключительно для раздражения своего спутника.

Реджи замер. Дёрнул щекой.

— Ну всё! — выдохнул он. — Тебе хана, малый!

Реджи резко развернулся, в два прыжка преодолел расстояние между ними и уже готов был наброситься на Хайи, который с истошным воплем отпрыгнул в сторону.

— Не-не-не! — заорал Хайи, выставив руки в защитном жесте. — Я же просто шутил!

Но Реджи не сдавался. Он рванул вперёд, ухватил Хайи за жилетку и дёрнул на себя. Хайи потерял равновесие, дёрнулся назад, но Реджи уже не мог остановиться. Нога скользнула по влажной земле, и оба — сцепленные в смешном, беспомощном объятии — покатились кубарем вниз по склону.

Они летели вниз, словно два кулька с картошкой, поднимая тучи листьев, земли и возмущённых насекомых. Хайи пытался ухватиться за корни, но вместо этого только царапал руки. Реджи цеплялся за Хайи, за землю, за воздух — бесполезно.

Грохот. Ветки. Хруст.

И наконец — глухой удар о мягкую землю внизу.

Они лежали рядом, тяжело дыша, покрытые с ног до головы землёй, листьями и мелким мусором.

— Ну вот, — проворчал Реджи, садясь и отплёвываясь от попавшей в рот травы. — Ну вот что ты наделал?

— Я?! — взвился Хайи, тоже садясь и с возмущением оглядывая свои изодранные руки. — Это я?! Ты же на меня набросился!

— А кто тут свистел на всю мою голову?!

— Так мы же в лесу! В лесу можно свистеть! Тут нет правил!

— Есть правило, Хайи! Оно называется «не бесить старших»!

— Ай... — Хайи потрогал ссадину на локте и поморщился. — Теперь мы все в ссадинах. Спасибо.

Он посмотрел на Реджи с такой детской обидой, что на миг показалось — он сейчас заплачет. Но вместо этого он только прошипел:

— Спасибо, Реджи. Я теперь буду ходить весь в синяках и рассказывать всем, что это ты меня с горы скинул. Как последнего...

Реджи открыл было рот, чтобы возразить, но осекся. Он сидел, схватившись руками за голову, и смотрел куда-то вверх.

— Чёрт... — прошептал он.

Хайи замер.

— Что такое?

Реджи медленно поднял руку и указал пальцем наверх.

— И как мы туда заберёмся обратно?!

Склон был крутым, почти отвесным. Местами он порос корнями, которые торчали из земли, как кривые пальцы, но без приличной верёвки и лестницы подняться обратно не представлялось возможным. Лошадь с девушкой ждала их наверху, мирно пощипывая траву, совершенно не переживая о том, что её сопровождающие только что скатились вниз.

Хайи поднял глаза. Помолчал.

И совершенно серьёзно сказал:

— Ну, по крайней мере, я больше не свистел.

Реджи застонал, закрыл лицо руками и упал на спину, в траву.

— Я убью тебя, Хайи.

— Уже пробовал. Не вышло.

Хайи ухмыльнулся, и даже сквозь грязь, царапины и свежую ссадину на скуле его лицо сияло довольством.

Часом позднее.

Лес по-прежнему стоял тихий и древний, но теперь его величественность нарушали не свист, а громкое пыхтение, скрип зубов и отборные ругательства, которые Реджи выплёвывал сквозь стиснутые зубы.

— Эй! — заорал Хайи сверху. — Можно не шатать в разные стороны? Я не могу дотянуться!

Он сидел на плечах у Реджи, неестественно вытянувшись вверх, как голодный сурок, пытающийся достать яблоко с верхушки дерева. Пальцы его шарили по склону в поисках зацепки, но каждый раз соскальзывали, когда Реджи делал очередное неловкое движение.

— Я не шатаю! — прошипел Реджи, стоя на цыпочках и изо всех сил стараясь сохранить равновесие. — Это ты у меня на шее вертишься, как угорелый!

— Держи ровно и молчи, — огрызнулся Хайи, — мне нужно сосредоточиться!

— Я тебе сосредоточусь! — Реджи дёрнулся, чуть не уронив наездника. — Мы тут уже час торчим, а ты всё никак не можешь зацепиться за эту гребаную ветку!

— Я почти! Почти! Ещё чуть-чуть!

Хайи снова потянулся, пальцы его коснулись корня, соскользнули, и он сдавленно выругался.

Реджи закатил глаза к небу, умоляя все известные божества о терпении, которого у него никогда не было.

— Слушай, а ты хорошо устроился, а? — не выдержал он. — Сидишь себе, ножками болтаешь, командуешь. А ты случаем не хочешь поменяться местами? У меня вся спина от тебя болит, я чувствую себя носилками!

— Ну-ну-ну, — отмахнулся Хайи, даже не глядя вниз. — Не капризничай. Ты сильный, ты выдержишь. А я лёгкий, как пёрышко.

— Ты как мешок картошки! Свистящий мешок!

— Так... чуть левее... чуть правее... — бормотал Хайи, игнорируя тираду. — Вот... ну! Вот!

Он наконец ухватился за корень, подтянулся, нащупал ногой выступ, перехватился другой рукой — и через мгновение уже стоял наверху, отряхиваясь, как важная птица после удачной охоты.

— Фух, — выдохнул Хайи, с чувством собственного достоинства поправляя жилетку. — Это было так тяжело... Я думал, я с тобой так и останусь висеть, как трофей какой-то.

— Не валяй дурака! — рыкнул Реджи снизу. — Помоги мне!

Хайи подошёл к самому краю склона, прищурился, глядя сверху вниз на своего товарища, и на его лице заиграла та самая хитрая, кошачья улыбка. Он медленно сложил руки на груди и сделал вид, что глубоко задумался.

— Хм, — протянул он. — Нет.

Реджи застыл, не веря своим ушам.

— Чего?

— Нет, — повторил Хайи и даже покачал головой для убедительности. — Не помогу.

— Хайи! — рявкнул Реджи, размахивая руками. — Это не смешно!

— А я не смеюсь, — пожал плечами Хайи, и его лицо стало нарочито серьёзным. — Очень сложная задача, знаешь ли. Нужно подумать, прикинуть...

Он выдержал паузу. Реджи уже начал побагроветь от злости, когда Хайи вдруг поднёс палец к губам, изображая великого мыслителя.

— Реджи... знаешь... — произнёс он с задумчивой интонацией. — А здесь, оказывается, был подъём. Левее. Вот там.

Он махнул рукой куда-то в сторону, где действительно виднелся более пологий участок склона — чуть дальше, за кустами. По нему можно было забраться без труда, если бы они не подрались и не скатились в яму ровно в самом неудобном месте.

— ...Что? — выдавил Реджи, медленно переводя взгляд с Хайи на подъём и обратно.

— Ну, я говорю, я чуть раньше заметил. Но пока мы ругались... как-то забыл сказать, — Хайи виновато развёл руками, но улыбка его стала ещё шире.

Реджи открыл рот, закрыл, снова открыл. Из него не вылетело ни слова. Только тихое шипение, похожее на кипящий чайник.

А потом он высказал Хайи всё, что о нём думает.

Долго. Красочно. С упоминанием предков, будущего потомства и всех возможных способов бесславной кончины такого бестолкового напарника.

Хайи слушал, не перебивая, и только довольно поддакивал, словно его хвалили.

— М-да, — заключил Хайи, когда Реджи наконец выдохся. — Знаешь, такие тёплые слова... я даже тронут.

Реджи, пыхтя и бормоча себе под нос проклятия на полсотни поколений вперёд, всё же добрался до подъёма и взобрался наверх, отплёвываясь от налипших листьев.

— Ну всё, — сказал он, вставая. — Я тебя запомню.

— Рад быть незабываемым, — отсалютовал Хайи.

Они отряхнулись — насколько это было возможно в их состоянии, — огляделись и замерли.

Лошади не было.

Стояла тишина. Только ветер шелестел кронами, да где-то вдалеке каркнула птица.

Хайи оглядел опустевшее место, почёсывая затылок.

— А... допустим, — начал он неуверенно, — они пропали?

Реджи смерил его долгим, убийственным взглядом.

— Я и сам вижу, — процедил он сквозь зубы. — Нужно их найти.

Хайи задумчиво посмотрел наверх, потом на землю, потом на следы, которые вели вглубь леса.

— А что, — вдруг оживился он, — это уже становится интересно. Типа, приключение!

Реджи закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Слушай, Хайи, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что даже ветер стих. — Если ты сейчас засвистишь, я тебя оставлю в этом лесу.

Хайи хитро прищурился, открыл было рот, чтобы ответить, но, увидев выражение лица Реджи, благоразумно промолчал.

— Понял, — коротко кивнул он. — Только свистеть. Без мелодии.

Реджи зарычал и рванул вперёд, по следам лошади, оставляя Хайи позади.

— Не-не-не! — заорал Хайи и побежал следом. — Я пошутил! Я пошутил! Реджи!

Их голоса ещё долго звенели в густом тысячелетнем лесу, где тишину нарушали только хруст веток, топот ног и отчаянное:

— РЕДЖИ, НУ ПОГОДИ!

…

Они брели по следам уже который час. Или который день? Хайи сбился со счёта после того, как Реджи перестал на него рычать, а просто начал издавать глухие, звериные звуки, которые, вероятно, должны были означать «я тебя убью позже, когда у меня будут силы».

Следы лошади петляли так, будто животное решило устроить себе экскурсию по всему лесу. То они уходили вглубь чащи, то выныривали на открытое место, то кружили вокруг одного и того же дерева так долго, что Реджи начал подозревать заговор.

— Ну зачем, — простонал он, останавливаясь и упираясь руками в колени, — зачем лошади так издеваться? Она же не человек. Откуда в ней столько коварства?

— Это ты ещё не видел, как она на меня смотрит, — мрачно заметил Хайи. — У неё взгляд осуждающий. Как у старейшины, когда мы опять что-то разбили.

Они снова пошли. Миновали очередную поляну, где трава была аккуратно оборвана — ровно на высоте лошадиных зубов.

— Смотри, — Хайи ткнул пальцем вниз. — Она тут обедала. Прямо во время побега. Бессовестная.

Реджи бросил на него усталый взгляд.

— Она просто лошадь, Хайи. Ей нужна еда.

— А мне нужна была лошадь! — возмутился Хайи. — А она сбежала, прихватив нашу гостью! Это предательство!

— Ты говоришь с лошадью, как с человеком.

— А ты говоришь со мной, как с лошадью. Какая разница?

Реджи не нашёл что ответить. Только вздохнул — так тяжело, что, казалось, из него вышли все силы, весь воздух и остатки надежды на спокойный вечер.

Уже стемнело. Луна почти заняла центральное положение на небе — бледная, круглая, холодная. Она освещала лес серебряным светом, превращая привычные деревья в причудливые тени. Где-то ухнула сова, и Хайи подпрыгнул, схватив Реджи за рукав.

— Ты чего?! — дёрнулся Реджи.

— Тихо! — прошептал Хайи, оглядываясь. — Это может быть лошадь-оборотень!

— Лошадь-оборотень?! — Реджи уставился на него с таким выражением, будто у него отняли последние мозги. — Хайи, мы оба устали, ты бредишь. Давай просто найдём её и всё.

— А вдруг она не простая лошадь? — не унимался Хайи. — Вдруг это дух леса? Мы её обидели, и она теперь мстит!

— Тогда зачем она спасла девушку?

— Чтобы заманить нас в ловушку! Очевидно же!

Реджи снова вздохнул, на этот раз почти смиренно, и побрёл дальше.

Они ещё долго плутали, пока наконец не вышли на узкую натоптанную тропу. Она была едва заметной, но явно рукотворной — земля утоптана, ветки аккуратно обломаны, чтобы не цепляться за лицо.

Хайи остановился, огляделся и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Чего ты там говоришь? — Реджи устало обернулся.

— Конечно, она мне знакома, — сказал Хайи, и его лицо озарила едкая, самодовольная улыбка. — Это тропа ведёт к нам в деревню. Чего удивляться-то? Глупый, глупый Реджи. Не мог раньше догадаться?

Реджи открыл рот, чтобы выдать что-то резкое, но сил не осталось. Он просто хмыкнул. Один раз. И пошёл дальше, не оглядываясь.

— Ты не обиделся? — крикнул Хайи ему вслед.

— Я уже слишком устал, чтобы обижаться, — донеслось в ответ.

…

Немного погодя они завалились в деревню.

«Завалились» — это было мягко сказано. Они вползли, повисли на заборе, споткнулись о порог и чуть не упали в общий колодец. Уставшие, голодные, в ссадинах — с ног до головы, — они выглядели так, будто их жевали и выплюнули.

Хайи был покрыт землёй с такой тщательностью, что его можно было принять за оживший корень. У Реджи на лбу красовалась внушительная царапина, штаны были порваны на коленях, а волосы торчали во все стороны.

Деревня встретила их тишиной.

Небольшая, но уютная, она пряталась в низине меж холмов. Дома были сложены из тёсаного дерева, а крыши покрыты соломой — плотной, рыжей, переливающейся в лунном свете. Но самое удивительное было на стенах. Каждый дом был разрисован вручную: пестрые, яркие орнаменты — красные, синие, жёлтые — вились по доскам, складываясь в замысловатые узоры. Цветы, птицы, спирали — всё это создавало ощущение, что деревня не просто построена, а выращена, как живой цветок.

Посреди деревни горел костёр, и у него стоял он.

Старейшина.

Маленький, седой как лунь, он казался хрупким, как сухой лист. Но в его глазах — живых, быстрых, смеющихся — чувствовалась такая энергия, что любой молодой мог бы позавидовать. Он не опирался на посох, а скорее держал его для красоты. Борода его была такой длинной, что почти касалась пояса, а глаза щурились так хитро, будто он уже всё про всех знал и даже придумал, как их подколоть.

— Эй, вы два балбеса! — рявкнул старейшина, и голос его прозвучал громко и звонко, совсем не по-стариковски. — Что вы снова учудили?! Почему лошадь приходит в деревню одна, а у неё на спине лежит девушка без сознания?! Вы так сильно пытались помочь, что пустили лошадь с ней на самотек?! Балбесы!

Хайи открыл было рот, чтобы ответить, но Реджи толкнул его локтем в бок, заставляя замолчать, и шагнул вперёд.

— Она плыла по реке без сознания, — сказал Реджи, стараясь говорить уверенно. — Ей явно нужна помощь. Мы и принесли её сюда.

— Вы принесли? — старейшина прищурился и ткнул пальцем в сторону лошади, которая мирно стояла у коновязи и жевала сено. — Или она?!

Хайи хихикнул. Реджи дёрнул плечом.

— Ну... — протянул он. — Мы пытались...

— Пытались?! — перебил старейшина. — Вы хоть если хотите помочь, так помогайте! Нечего всё спихивать на бедную лошадь! Она одна всё сделала! Девушку доставила, умудрилась не потерять, а вы?! Вы идёте два часа по следам, а она приходит на пару часов раньше вас!

— Два часа?! — возмутился Хайи. — Мы полночи плутали! Там такие петли были...

— А она прямым путём пошла! — отрезал старейшина. — Потому что она умная! В отличие от некоторых!

Он снова ткнул пальцем в сторону Реджи и Хайи, и те синхронно опустили головы.

— К счастью, — продолжил старейшина, чуть смягчившись, — девушки из деревни уже ухаживают за ней. Поили её, обмывали, пытаются привести в чувство. Но она пока в сознание не приходит.

Реджи выпрямился, и на его лице мелькнула искренняя тревога.

— С ней всё будет хорошо?

— Не знаю, — старейшина пожал плечами. — Это не от меня зависит. Это уже к целителям. Идите, умойтесь, поешьте. Завтра узнаете.

Он махнул рукой и, бормоча что-то себе под нос про «молодёжь, которая не умеет даже лошадь довести до дома», побрёл обратно к костру.

Хайи посмотрел на Реджи.

— Надо признать, — сказал он, — старейшина прав.

— В чём?!

— Мы действительно два часа искали лошадь, которая была дома.

Реджи хотел что-то ответить, но вместо этого просто застонал.

— Я спать, — сказал он. — Иди к чёрту, Хайи.

— Только если ты понесёшь меня на себе!

Реджи развернулся и ушёл, не оглядываясь.

А Хайи ещё долго стоял у костра, улыбаясь и глядя на дома с пестрыми орнаментами, и думал о том, что день, хоть и дурацкий, но был точно не скучным.