Ева
Я проснулась от того, что кто-то ворочался рядом. Егор. Он спал на моей руке, и она затекла так, что я почти не чувствовала её. Я осторожно высвободилась, села на край чужой кровати и обвела взглядом комнату. Разбросанные вещи. Пустые бутылки из-под колы на тумбочке. Телевизор, который работал всю ночь, потому что Егор засыпал под шум. Это не был мой дом. И, кажется, никогда не станет.
Я встала, прошла на кухню, налила воды. В зеркале на меня смотрела девочка с растрёпанными черными волосами и карими глазами, в которых не было сна. Только усталость. Я была в одной футболке — футболке Егора, которая совсем не грела.
Я взяла телефон. Открыла приложение, где мы с мамой делились друг с другом геолокацией. Она включила его, когда я начала ходить на вечеринки и возвращаться поздно. Сказала: «Так я буду знать, что ты жива».
Геолокация показала точку на карте. Незнакомый адрес. Чужой район. Она была там уже одиннадцать часов. Одиннадцать часов в чужой квартире. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё сжимается. Её телефон, наверное, лежит на тумбочке рядом с чужим зарядным устройством. Её вещи — рядом с его. Она пьёт чай из его кружки. Спит на его подушке. А меня нет. Я проверила сообщения. Тишина. Мама не написала мне. Не спросила, где я, ночевала ли, жива ли. Может быть, она думала, что я у Егора. А может — не думала вовсе.
Я глубоко вздохнула, убрала телефон и заставила себя не думать об этом. Я не могла думать. Потому что, если бы я начала думать, я бы разревелась, а Егор не любил мои слёзы. Он говорил: «Ты такая красивая, когда улыбаешься». Когда я плачу — он раздражается, но успокаивает. Он думает, что я не вижу его разочарованный взгляд и нахмуренные брови. Он теплый, когда я рада. Поэтому я улыбнулась. Даже когда была одна на его кухне.
Я открыла холодильник. Там было пусто, как всегда. Только яйца, масло и вчерашний хлеб. Егор не умел покупать продукты, но умел ждать, когда их принесут.
Я поставила сковороду на плиту. Разбила яйца, нарезала хлеб, налила кофе. Я делала это тихо — чтобы не разбудить его раньше времени. Потому что когда он просыпается сам, он бывает злым. Когда просыпается от запаха еды — он бывает довольным.
Я хотела, чтобы он был довольным.
Я услышала шаги. Егор вышел из спальни, потянулся, зевнул. Он был в одних спортивных штанах, с растрёпанными волосами и сонным лицом. Увидел стол и улыбнулся.
— О, завтрак! — он подошёл, поцеловал меня в макушку и сразу же сел за стол, даже не посмотрев на меня. — Ты лучшая, Ева.
Я улыбнулась. Я стояла у плиты и смотрела, как он ест. Как жуёт, как запивает кофе, как жмурится от удовольствия. Он был доволен. И от этого я чувствовала себя нужной.
Но он не спросил, как я спала. Не спросил, что мне снилось. Не заметил, что я не ложилась — просто лежала рядом и смотрела в потолок до четырёх утра.
Он смотрел на завтрак. Не на меня.
Я хотела плакать. Но я улыбнулась.
— Ева, ты чего стоишь? — он поднял голову и посмотрел на меня. Но не в глаза. На тарелку. — Садись, ешь.
Я села напротив. Взяла ложку. Но есть не могла. В горле стоял ком. Я смотрела, как он ест, и чувствовала, что это единственный момент, когда я ему нужна. Когда он голоден. Когда ему что-то нужно. А когда он сыт — он уйдёт. В душ. Или к друзьям. Или просто отвернётся к телевизору.
Я хотела что-то сказать. Спросить его: «Ты меня любишь?» Но я знала ответ. Он любит меня только когда я веселая. А я сегодня не была весёлой.
— Я сегодня встречусь с Аней, — сказала я вместо этого. — Она уезжает в «Высоту».
— А, ну да, — Егор пожал плечами, не отрываясь от еды. — Удачи ей. А мы с тобой погуляем? Я сегодня свободен.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он сказал «мы». Он хочет провести время со мной. Может быть, он заметил, что я не в порядке?
— Да, конечно, — улыбнулась я, на душе стало легче. — Я только к Ане сбегаю и вернусь.
Он кивнул, доел яичницу, вытер рот рукой и пошёл в душ.
Я осталась одна в пустой кухне. Смотрела на пустую тарелку и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Я хотела, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел на завтрак. С наслаждением. С теплотой. Но я была просто той, кто ему готовит, кто удовлетворяет его потребности. Все.
Я убрала тарелку, вымыла посуду, надела джинсы и футболку. Я не стала краситься — я устала. И решила, что Аня увидит меня настоящую. Может быть, мне нужно, чтобы кто-то увидел меня настоящую. А Егор уже включил компьютер и не заметил, как я вышла.
Я закрыла за собой дверь и остановилась на лестничной клетке. Тишина. Только гул лифта где-то внизу и моё собственное дыхание.
Я нажала на кнопку вызова и стала ждать. Внутри всё ещё дрожала какая-то пустота, которую я пыталась заполнить завтраком, улыбкой, разговором. Не заполнилось. Осталось только чувство, что я снова что-то делаю не так.
Лифт приехал. Я вошла и нажала первый этаж.
Когда двери открылись, меня встретило утро. Настоящее, летнее, тёплое. Солнце светило так ярко, что пришлось прищуриться. Воздух пах травой и свежестью — такой чистый, что я глубоко вздохнула. Внутри стало чуточку легче.
Я вышла из подъезда. Город просыпался: проезжали машины, кто-то выгуливал собаку, женщина с коляской стояла у ларька с цветами. Всё как обычно. Только я чувствовала себя не в своей шкуре. Как будто я смотрела на мир через чужое стекло.
Я пошла пешком. Мне нужно было время — чтобы собраться, чтобы решить, как я скажу это Ане. До встречи было ещё полчаса, и я не спешила.
Проходя мимо старого сквера, я остановилась. Здесь мы с мамой гуляли, когда я была маленькой. Тогда она ещё смеялась. Держала меня за руку. Не было никаких чужих мужчин, никаких ночей в незнакомых квартирах. Только я и моя мама.
Я села на скамейку, смотрела в никуда и думала.
Аня уезжает. Она едет в «Высоту». Она станет врачом, будет спасать людей, уедет в другой город, а может, и в другую страну. Она будет счастлива. А я…
Я не знала, что будет со мной.
Я достала телефон. Проверила геолокацию мамы. Она всё ещё была в той же чужой квартире. «11 часов 27 минут». Я вздохнула и убрала телефон. Солнце уже поднялось выше, и стало жарко. Я встала и пошла в кафе.
Аня уже сидела за столиком, когда я вошла. Я увидела её через стекло — она смотрела в телефон, сосредоточенная, немного взволнованная. Она была одета просто, но аккуратно: лёгкая блуза, юбка, сандалии. Волосы лежали ровно, она явно расчесала их перед выходом. Всегда такая собранная. Даже когда нервничала, она выглядела так, будто знала, что делает.
Я зашла. Она сразу подняла голову и улыбнулась.
— Ева! — Аня махнула рукой, и всё её лицо засветилось при виде меня. Я смотрела на неё и думала: «Жалко, что Егор никогда не будет ждать меня с таким же трепетом и радостью».
— Привет, Аня, — я села напротив и улыбнулась. — Отлично выглядишь! Как дела?
— У меня всё супер, — она говорила так, будто внутри неё горел маленький свет. — Уже через пару дней буду в аэропорту. Это так волнительно, я рада, что мне дали этот шанс.
Она говорила с таким трепетом, что мне стало... завидно. По спине пробежал холодок.
— А у тебя как? — спросила она, и взгляд стал внимательным. — Ты какая-то бледная.
Ну да. Бледная. Чувствую, как разлагаюсь.
Я смотрела на неё и понимала, что боюсь. Не того, что она скажет. А того, что я чувствую. Зависть. Она ползла по мне, холодная и липкая, и я ненавидела её за это. Мы дружим со школы. Она всегда была рядом. Помогала на уроках, объясняла материал, защищала от старшеклассников. Всегда была рядом, когда я нуждалась. А я? В глубине души я знала: я эгоистка и потребитель. Для меня она никогда не была настолько важна, как я для неё. Мне с ней хорошо, удобно. Но я не чувствую того, что нужна ей. Видимо, мой Егор — это бумеранг.
Ещё она хороша в учёбе. Я тоже так хочу. И я понимаю, что её оценки — это не хорошая память и не везение. Это труд. Труд, который мне не под силу. Я не подавала заявку на «Высоту» не потому что забыла. А потому что знала — мне там делать нечего.
Я плохая дочь. Лицемерная подруга. Жутко ленивая.
Но я не хочу жить так. Я хочу стать лучше. Но сил нет.
Я хочу, чтобы она знала это. Знаю, что она не отвернётся от меня. Но мне страшно признать это. Сказать об этом вслух — как приговор.
— Ты достойна этого, — сказала я. — Я буду рядом, обязательно буду провожать и плакать, когда ты сядешь в самолёт, — я изобразила драматичную сцену, чтобы заставить её улыбнуться. — Ты умница у меня.
Аня засмеялась. В этот момент официант принёс заказ: капучино без сахара для неё и ванильный раф для меня. Она всегда знает, чего я хочу.
Я взяла кружку в руки, почувствовала тепло. Вздохнула. Здесь, с ней, мне хорошо. Тут я нужна. Но это не моё место.
— Люблю тебя, подруга, — сказала Аня, улыбнулась, отпила глоток, а потом посмотрела на меня серьёзно. — Так почему мы собрались? Ты просто соскучилась или что-то случилось?
— Моя мама нашла себе нового мужчину, — сказала я. — Он работает в стройке, прораб, сильный и добрый. Я должна радоваться за неё. Но не могу. Мне тревожно каждый раз, когда она ночует у него. Это неизвестный тип, а она уже ему доверилась. Я боюсь, что он ранит её так же, как мой папа.
Я чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Я моргнула, пытаясь их сдержать, но они всё равно вырвались. Я вытерла их рукой, злясь на себя за то, что не могу держать лицо.
Аня ничего не сказала. Она просто протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Тёплой, сухой, уверенной.
— Я знаю, ты не любишь говорить об этом, — тихо сказала она. — Но я здесь. Говори сколько нужно.
Я сжала её пальцы и посмотрела в сторону. На улице кто-то смеялся, проезжала машина, женщина с коляской остановилась у витрины. А я сидела и чувствовала, как внутри меня разрывается что-то, что я так долго держала.
— Она не такая, как раньше, — выдохнула я. — Мама. Раньше она хотя бы делала вид, что я есть. Проверяла оценки, ругала, если я задерживалась. Я думала, что ненавижу это. А теперь она перестала даже это делать. Она просто ушла. В свою новую жизнь. А я осталась.
— Она не ушла от тебя, — мягко сказала Аня. — Она просто… хочет быть счастливой.
— Я знаю, — я чувствовала, как голос срывается. — Я знаю, что это эгоистично. Что я должна радоваться за неё. Она столько лет была одна. Но я не могу. Каждый раз, когда я захожу домой и вижу, что её нет, я чувствую себя так, будто меня бросили. Снова.
— Ты боишься, что она повторит путь твоего отца?
Я кивнула. Слёзы текли по щекам, и я перестала их вытирать.
— Мой папа ушёл, когда мне было пять, — сказала я. — Он просто собрал вещи и ушёл. Сказал, что не справляется. Я не помню его лица. Только спину. Он не обернулся. И я всю жизнь боялась, что однажды кто-то снова не обернётся. Сначала мама — она стала холодной, закрытой. Я не помню, когда она в последний раз обнимала меня просто так. Потом Егор — он любит меня только когда я весёлая. А если я перестаю быть весёлой…
Я замолчала. В горле стоял ком.
— А ты, — продолжила я. — Ты уезжаешь. И это правильно. Ты должна ехать. Но я боюсь, что когда ты вернёшься — мы станем чужими. Что ты найдёшь там новых друзей, новую жизнь, а я останусь здесь, с Егором и пустым домом.
Аня сжала мою руку крепче.
— Я не стану чужой, — сказала она. — Это не так работает. Ты моя подруга. И даже если я уеду в другую страну, это не изменится. Мы можем не видеться годами, но ты останешься моей Евой.
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Даже если я буду вести себя как дура?
— Даже если ты будешь вести себя как дура, — улыбнулась Аня. — Тем более, я уже привыкла.
Я фыркнула и вытерла лицо салфеткой.
— Ты единственная, кто говорит мне правду, — сказала я. — Егор говорит только то, что я хочу услышать. Мама вообще молчит. А ты говоришь, даже когда это больно.
— Потому что я люблю тебя, — просто сказала Аня. — И я знаю, что ты не плохая. Ты просто… потерялась. Это пройдёт. Ты найдёшь себя.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то меняется. Она не осуждала. Не давила. Она просто была рядом.
— Я хочу стать лучше, — выдохнула я. — Правда. Я не хочу быть той, кто вечно тусуется и тратит время на Егора. Но я не знаю, с чего начать. Ты как-то умеешь… брать себя в руки. А я — нет.
— Начни с малого, — сказала Аня. — Например, с того, чтобы честно сказать Егору, что тебе нужно, когда ты не в порядке. Если он не сможет это принять — значит, он не твой человек.
— А если он уйдёт?
— Значит, ты освободишь место для того, кто останется.
Я молчала. Смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри меня переворачивается.
— Почему ты такая мудрая? — спросила я. — Тебе всего семнадцать.
— У меня хорошая мама, — улыбнулась Аня. — И хорошая подруга.
Я снова заплакала. Но в этот раз — от чего-то тёплого.
Аня встала, обошла стол и обняла меня. Я уткнулась лицом в её плечо и плакала. Она молчала. Просто держала меня.
— Я буду скучать, — прошептала я.
— Я тоже, — сказала она.
В кафе играла тихая музыка. За окном светило солнце. И я чувствовала, что впервые за долгое время могу дышать.
Аня ушла. Я осталась стоять на улице, сжимая телефон в руке. Внутри всё ещё дрожала какая-то струна — тонкая, почти оборванная. Но она звучала. Я посмотрела на дом, где жила Аня. На окна, в которых горел свет. Её мама уже накрывала на стол. Я видела их силуэты за занавеской. Семья. Ужин. Смех.
Я развернулась и пошла в сторону дома.
Не к Егору. К маме.
На полпути я остановилась. Достала телефон. Написала Ане:
«Ты была права. Я попробую. Удачи в Высоте. Еще встретимся в аэропорту, но уже жду твоих писем. И помни — я люблю тебя, даже если я дура))»
Я убрала телефон и пошла дальше.
Через два квартала телефон зажужжал. Я думала, это Аня. Но это был Егор.
«Ты где? Я соскучился. Приезжай, будем смотреть фильм».
Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Раньше я бы побежала. Бросила бы всё и побежала к нему, потому что он позвал. Потому что он сказал, что соскучился.
Но сейчас я не побежала.
Я посмотрела на сообщение, потом на дорогу, которая вела к маминому дому. И написала:
«Сегодня не могу. Я дома».
Ответ пришёл через минуту:
«Как хочешь. Тогда завтра».
Я убрала телефон и пошла дальше.
Когда я подошла к своему подъезду, я замедлила шаг. На втором этаже горел свет. Мама была дома. Я не знала, одна или с ним. Я поднялась, встала у двери, прислушалась. Тишина. Я открыла дверь ключом. В прихожей горел свет. На кухне — чашка, оставленная с утра. Я сняла обувь и прошла в гостиную. Мама сидела на диване и смотрела телевизор. Она не обернулась.
— Ты поздно, — сказала она.
— Я была с Аней, — ответила я, садясь рядом. — Она уезжает в «Высоту».
Мама кивнула. Не отрываясь от экрана.
— Хорошая девочка, — сказала она. — Умная.
Я смотрела на мамин профиль, на её руки, сложенные на коленях. На её безразличное лицо. «Хорошая девочка. Умная».
Она говорила о той, кто уезжает.
Она говорила о той, кто не она.
— Я тоже хочу быть умной, мам, — сказала я. Голос дрогнул.
Она повернулась ко мне. На её лице мелькнуло что-то — усталость, смешанная с удивлением. Она посмотрела на меня, но я не увидела в её глазах того, чего ждала. Ни тепла, ни гордости. Только пустоту.
— Ты и так умная, Ева, — сказала она. — Ты просто не знаешь этого.
Она сказала это так, будто говорила о ком-то другом. Будто я была не её дочерью, а просто соседкой, которая зашла на чай.
Она не спросила, как я. Не спросила, что случилось. Она даже не посмотрела на меня по-настоящему. Аня уезжает. Егор ждёт. Мама сидит рядом, но её нет. И я поняла, что всё это время я ждала, что она увидит меня. Увидит, как я стараюсь. Увидит, как мне больно. Увидит, что я хочу быть лучше. Но она не видела. Она смотрела в телевизор. Она смотрела сквозь меня. Внутри меня что-то перевернулось. Сначала — тихо. Потом — громче. Ярость. Ненависть. К маме. К Ане. К себе.
«Хорошая девочка. Умная».
Она никогда не скажет так про меня.
Я вскочила.
— Ты даже не знаешь, какая я! — выкрикнула я. — Ты вообще меня не знаешь!
Мама подняла на меня глаза. Удивлённые. Впервые за долгое время — живые.
— Ева, что с тобой?
Но я уже не слушала. Я выбежала из комнаты, схватила куртку с вешалки, натянула обувь на босу ногу.
— Ева! — крикнула она мне в спину.
Я хлопнула дверью.
Я выбежала на лестницу, потом на улицу. Ноги несли меня вперёд, а в голове крутилось одно и то же: «Хорошая девочка. Умная».
Она говорила это не обо мне, она восхищалась той, у которой и так все в жизни сложилось!
И она никогда не скажет так про меня.
Я бежала. Не к маме. Не к Ане. Одно ее имя заставляло меня обливаться потом от ярости.
Я написала Егору:
«Буду через 10 минут».
Ответ пришёл сразу:
«Вот и правильно, жду)».
Я бежала к нему. И ненавидела себя за это. Потому что знала — он тоже не увидит меня. Он просто увидит дурочку, что сделает для него все.
Но я не знала, куда ещё бежать.