Глава 37
В Порт-Кэмалан я прибыла за пару часов до заката. Дороги были пустыми; все сидели по домам и праздновали алое солнце, даже уличные торговцы не продавали свои товары. Я заметила отца Богома в его пекарне, пока он смешивал муку, масло, сахар и воду, как поступал ежедневно, чтобы приготовить тесто для утренних булочек, но он меня не видел. Никто не видел.
Наша лавочка была закрыта, но, зная о рассеянности отца, я догадывалась, что он забудет запереть дверь на замок. Скатав ковер и взяв его под мышку, я тихо прокралась внутрь.
Ничего не поменялось: на прилавке лежали стопки сложенных льняных рубашек, углы поросли паутиной, папина сковородка с углями была прислонена к табуретке...
– Кто здесь? – раздался сиплый голос откуда-то со стороны прилавка. Моя догадка: от нашей маленькой святыни рядом с кухней. Отец медленно вышел в переднюю часть магазина.
При виде его мое горло сдавило от эмоций.
– Папа!
Он узнал мой голос прежде, чем увидел силуэт. Затем его глаза округлились.
– Ради всех небес, Джису! – у него сбилось дыхание. – Тебе стоило написать, что ты приедешь.
– Я ненадолго, – ответила я, пытаясь держаться в тени. Мои глаза покраснели от слез, но я не хотела, чтобы отец заметил.
Папа провел меня внутрь.
– Император дал тебе выходной в честь праздника?
– Ага.
– Не думал, что это возможно, раз ты теперь императорская портниха. – Он взял меня за плечи. – Моя дочь – императорская портниха! Было трудно сохранить твой секрет, особенно когда меня так распирало от гордости.
– В этом больше нет необходимости. Император всем рассказал, что я женщина.
– Правда? – Отец выпрямился. – Тогда, слава Амане, он действительно такой великолепный, как все говорят.
Вместо ответа я поджала губы. Алое солнце село ниже, но его лучи лились через кухонные окна, и я прикрыла глаза от яркого света.
– Где Мингю?
– Поспела как раз к ужину? – раздался голос позади меня. – Слава богам. Отец сделал меня ответственным за готовку. Но раз ты вернулась...
– Мингю, – тихо выдохнула я.
Моя рука скользнула в карман за орехом Чонгука. Я наблюдала, как он с трудом ковыляет вперед, держась руками за стену, и кинулась на помощь. Нырнула под его плечо, обхватывая за талию, чтобы он мог опереться на меня.
– Осторожно, Джису, – насмешливо отчитал меня брат. – Эти кости все еще срастаются. Ты их сломаешь своими объятиями.
Уголки моих глаз увлажнились, горло сдавило. Я отпустила его.
– Ты можешь ходить?
– Едва, – ответил Мингю, устало прислоняясь к стене. – Зато я сильно подкачал руки от постоянных расхаживаний по дому на костылях.
– Ты обещал делать по одному шажку все время, что меня не будет.
– Джису! – резко осадил меня отец.
Мингю повесил голову.
– Я пытался. Правда пытался, Джису.
Мое сердце ухнуло вниз, но я улыбнулась, чтобы брат не увидел грусти в моих глазах.
Затем прислонила ковер к стене и окинула взглядом лавочку. Она стала немного чище, чем раньше. Я увидела свои письма с погнутыми краями, разбросанные по раскроечному столу, и мельком полюбопытствовала, добрался ли в Порт-Кэмалан песок, попавший между страниц. Но не нашла в себе сил, чтобы проверить.
На кухонном столе выстроился ряд полусгоревших свечек и лежала кучка наполовину расшитого атласа. Я погладила материал – он был шелковым и блестящим, такой купишь только у торговцев на Дороге.
– Ты снова начал шить, – восхищенно произнесла я, услышав грохот булавок в отцовском кармане, когда он пошел за мной. – Вам хватило денег, которые я прислала?
– Ты прислала слишком много, – отчитал меня отец. – Мне пришлось раздать половину, чтобы соседи перестали спрашивать, откуда они и куда ты пропала. Они довольно проницательные, эти жены рыбаков, но не болтливы... по крайней мере, за сотню цзеней.
– Я боялась, что вам не хватает еды, – с облегчением произнесла я.
– Лучше беспокойся за навыки Мингю в рукоделии.
– Я совершенствуюсь! – возразил он.
– Да, он наконец-то научился пришивать пуговицы.
Мингю сгримасничал.
– А у тебя как дела, Джису? – Он окинул меня изучающим взглядом. – Ты выглядишь... иначе.
На мне была его старая одежда – та, которую я забрала в ночь, когда решила покинуть дом. Но я понимала, что он имел в виду. Я изменилась.
Мне довелось сражаться с призраками и прикасаться к звездам. Забраться на гору за луной и одолеть ярость солнца. Как я могла остаться прежней девчонкой, которая весь день сидела в углу, штопала дырки и тренировалась вышивать?
Но я ничего из этого не сказала и помогла Мингю сесть в кресло, после чего укрыла его ноги пледом. Где-то вдалеке загремели барабаны. Звук испугал меня, и я вскочила.
– Что это?
– Это из храма, – сказал Мингю, нахмурившись из-за моей тревоги. – Джису, ты в порядке?
– Просто устала, – быстро выпалила я. – Дорога выдалась долгой.
Я впервые соврала брату. Со мной ничего не было в порядке, и, когда я покосилась на отца, увидела, что он это понял. В моей руке был зажат орех Чонгука. Каким-то образом мне придавало сил знание, что, увидев семью в последний раз, я сделаю им что-то хорошее.
– Итак, – сказал Мингю. – Расскажи мне все.
Я села на табурет рядом с его креслом, по-прежнему тревожась из-за барабанов. Их ровный стук совсем не соответствовал неровному биению моего сердца.
– Что тут рассказывать?
– Да ладно тебе, Джису. Ты отсутствовала месяцами. Стала императорской портнихой. Познакомилась с императором и дочерью шаньсэня. Наверняка тебе есть что рассказать.
Я коснулась его колен и оглянулась на папину стопку одежды, которую нужно было подшить. Было бы так легко остаться с ними, заботиться о лавочке и забыть обо всем произошедшем. Если бы только я могла...
– Даже не знаю, с чего начать.
– Начни с начала, – предложил отец. – Расскажи свою историю в виде сказки, как делал Сону. Тогда она сама к тебе придет.
Да, Сону часто рассказывал сказки. Ему бы понравилась моя, будь он жив: история о девушке, которая сшила солнце, луну и звезды в три платья, история о девушке, которой поклялся завладеть демон.
А еще это была история о юноше. Юноше, который умел летать, но не плавать. Юноше с могуществом богов, но оковами раба. Юноше, который любил меня.
Но эта сказка еще писалась.
Я сделала глубокий вдох и поведала им об испытании, о мастерах-портных, с которыми познакомилась и соревновалась, затем о требовании леди Вонен сшить три платья из солнца, луны и звезд. Рассказала о путешествии с Чонгуком по Аланди, Халакмаратской пустыне и Агории и даже об островах Лапзура и чарах, окружавших императора Литыка, когда Чонгук был рядом. Но когда я приблизилась к концу истории, папа нахмурил лоб. Как бы я ни пыталась скрыть свои чувства, он всегда легко мог меня прочесть. Он видел, что я что-то недоговаривала, и был совершенно прав.
Когда день пошел на убыль, на меня упали тени, и я спряталась в них от проницательного отцовского взгляда. Я не могла поделиться с ним, что влюбилась в императорского чародея, что сила платьев Аманы освободила его – или что меня проклял демон.
– Впечатляющая история, Джису, – сказал отец, когда я закончила. – Значит, это благодаря тебе император и леди Вонен поженятся.
– Расскажи больше о призраках и демонах, – попросил Мингю. – И об этом чародее.
– Позже, Мингю, – папа посмотрел на меня и нахмурился. – Джису, ты нехорошо выглядишь.
– Просто устала. – Я выдавила улыбку, но мои кулаки оставались сжатыми. Из окна потянуло холодом. – Мингю, ты весь дрожишь. Давай я принесу тебе чай.
– Я не дрожу, – возразил брат, но я уже вскочила на ноги.
Потянувшись в карман, достала орех Чонгука. Затем ловко открыла его, как яйцо, и вылила содержимое – золотую жидкость, густую, как мед, – в чайник. Воздух наполнился ароматом имбиря.
Я подхватила ближайшую чашку и наполнила ее. От тяжести чая она вжалась в мою ладонь, и спустя секунду я ощутила тепло, от которого покалывало кожу. Вручив чашку Мингю, налила еще одну для отца. И в последнюю очередь – для себя.
– Императорский чародей подарил мне этот чай, чтобы отметить мое назначение в качестве императорской портнихи, – сказала я, надеясь, что мой голос не звучал сдавленно. – Давайте выпьем за брак императора Литыка и дочери шаньсэня. И помолимся, что его успех позволит мне чаще возвращаться домой.
– За мир. – Отец поднял чашку и осушил ее до дна.
– И за Джису, – добавил Мингю. – Мою единственную сестру. И единственного брата, в каком-то смысле.
Улыбнувшись, он тоже прикончил чай одним глотком и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Джису, ты пялишься на меня. У меня чаинки на носу?
Я рассмеялась.
– Нет, – в моей груди заворошилась надежда, пока я наблюдала за Мингю. Мне достаточно часто доводилось видеть магию Чонгука, чтобы верить в нее. – Просто жду.
– Чего? – И стоило слову сорваться с его уст, как он вздрогнул и воскликнул: – Отец! Джису, смотрите!
Я сняла с Мингю плед. Его ноги источали мягкое розовое сияние на фоне багрового света снаружи. Его колени задрожали, и он обхватил их руками.
– Я чувствую их, – выдохнул брат.
Мое сердце набухло в груди.
– Вставай, Мингю. Попробуй походить.
Он придвинулся к краю кресла и твердо поставил ноги на пол. Его колени подкашивались, мышцы ослабли от месяцев, когда он был недвижим, но брат встал без помощи стен или трости. Папа ахнул позади меня, когда Мингю начал ковылять в его сторону.
Глаза отца заблестели. Я еще никогда не испытывала такой радости от чьих-то слез.
– Мой сын, – сказал он, обнимая Мингю.
Я тоже подошла к ним и обвила руками. Мне не хотелось их отпускать. Затем я присела на пол, Мингю оперся на меня, а папа принялся рассказывать нам истории из нашего детства. Как Мингю бросал червей мне в волосы и как отец боялся, что меня никогда не признают полноправной портнихой. А затем он посмеялся. Впервые за много лет я услышала его смех.
Сумерки наступили слишком быстро. Как Чонгук и обещал, на отца и брата внезапно напала сонливость. Я ласково отвела Мингю в кровать.
Папа пытался зажечь свечу, но его руки дрожали, а веки слипались от желания лечь спать. Я забрала у него свечку и поставила ее на стол.
Затем коснулась своей еще теплой чашки. Я по-прежнему могла ее выпить. Чтобы быть счастливой, как сказал Чонгук. Но для этого было слишком поздно. Увидев, как отец смеется, брат ходит, а Чонгук стал свободным... это все счастье, в котором я нуждалась. Я буду цепляться за это чувство столько, сколько смогу – пока Бандур не заберет мою душу, кусочек за кусочком.
Барабаны все гремели – где-то вдалеке, но быстрее. Мое сердце вздрогнуло. Может, если я останусь здесь, пророчество Бандура не сбудется. Может, если я не вернусь, то спасу себя.
Нет. Амана предупреждала меня, что за свободу Чонгука придется заплатить. Но я бы ни за что в жизни не изменила свой выбор.
Я вылила чай в горшок с бамбуковым ростком на подоконнике. Впитав его, растение позеленело. Зрелище, которое одновременно отдавало болью и радостью в моем сердце.
Затем села на кровать Мингю. Его глаза были прикрыты, губ коснулась улыбка. Я поцеловала его в лоб и прижалась щекой к щеке.
– Спи, братец.
– Это по-настоящему? – пробормотал он, взяв меня за руку. – Я действительно могу ходить? Ты вправду здесь?
– Да, да. Завтра ты снова будешь ходить, а папа – смеяться. И послезавтра. А теперь спи.
Я прислушивалась к звукам его замедлившегося дыхания. Вдох, выдох, вдох, выдох – этот ровный ритм свидетельствовал, что он уснул. Затем я накинула на отца одеяло и поправила одеяло Мингю, чтобы оно прикрывало грудь. И осторожно, не издавая шума, вышла из лавочки.
Последние следы алого солнца окрасили горизонт карминовым цветом. Я прикрыла глаза от его света и села на ковер. В окне отцовской лавочки виднелось мое отражение и играли тени, из-за чего мои глаза казались кроваво-красными.
По спине прошел холодок.
– Это просто игра света, – сказала я себе. – От алого солнца.
Я наблюдала за небом, пока не погасли остатки дневного света, сменяясь чернотой ночи. Но полетев над порт-кэмаланскими сверкающими водами ко дворцу, почувствовала, что дрожь усиливается. Я закончила свою сказку на чудесной ноте. Мне было страшно раскрывать отцу и Мингю правду – что возвращение домой не было концом моей истории.
А лишь новым и ужасным началом.