Научи меня быть собой.

Компания начала расходиться ближе к полуночи. Хосок ушёл первым. Юнги посидел ещё немного, потом тоже встал, хлопнул Т/и по плечу и сказал:

— Не кисни, королева. Всё будет нормально.

Когда они остались вдвоём с Чонгуком, Т/и вдруг почувствовала себя очень неуютно.

Бар уже почти опустел, музыка играла тише. Она допила остатки виски и резко поставила стакан на стол.

Чонгук сидел спокойно, глядя на неё с той самой лёгкой, немного самоуверенной улыбкой, которая начинала её бесить.

— Что? — огрызнулась она, не выдержав. — Чего ты на меня так смотришь?

— Просто наблюдаю, — спокойно ответил он.

Т/и фыркнула и откинулась на спинку дивана.

— Наблюдает он. Блядь, Чонгук, ты серьёзно? Сидишь тут, слушаешь, как эти два идиота рассказывают, какая я была пьяная дура в Пусане, и даже глазом не моргнул. Тебе не противно?

Чонгук слегка приподнял бровь. Ухмылка стала чуть шире.

— Почему мне должно быть противно?

— Потому что я выгляжу как быдловатая тётка! — резко бросила она, уже не сдерживаясь. — Матерюсь, дерусь, пью как мужик. А ты там стоишь такой весь... правильный. И я не понимаю, какого хуя ты вообще подсел к нам.

Чонгук молчал пару секунд, потом тихо усмехнулся. Эта самоуверенная, спокойная ухмылка выводила её из себя ещё сильнее.

— Всё нормально, Т/и, — сказал он ровным голосом. — Не переживай так. Я не в шоке. И уж точно не осуждаю.

— «Не переживай так», — передразнила она его тон. — Легко тебе говорить. Ты не знаешь, каково это — когда все вокруг ждут от тебя «женственности», а ты не можешь даже нормально бёдрами крутить на занятии, не то что в жизни.

Чонгук посмотрел на неё серьёзнее, но всё ещё с этой лёгкой ухмылкой в уголке губ.

— Я не жду от тебя никакой «женственности». Ты приходишь на занятия — работаешь. Как ты ведёшь себя вне зала — твоё дело. Я не твой отец и не твой бывший.

Т/и отвернулась, чувствуя, как щёки горят. Она сама не понимала, почему так разозлилась.

Почему его спокойствие бесит её сильнее, чем если бы он начал её осуждать.

— Ладно, — буркнула она, вставая. — Мне пора.

Чонгук тоже встал.

— Провожу?

— Не надо, — отрезала она. — Я сама.

Она вышла из бара, не оглядываясь. На улице было прохладно. Т/и шла быстро, почти зло, засунув руки в карманы куртки.

Дома она сразу легла в кровать, но сон не шёл. В голове крутились слова Чонгука, его ухмылка, истории парней и собственная злость.

На следующее утро она написала ему короткое сообщение:

Т/и: «Сегодня не приду. Не в настроении.»

Чонгук: «Понял. Отдыхай. Если что — пиши.»

Т/и бросила телефон на кровать и
накрылась одеялом с головой.

Она решила пропустить занятие. Не потому, что устала. А потому, что впервые за долгое время почувствовала, что начинает терять контроль.

И это пугало её сильнее, чем любые трудные движения в зале.

Т/и провела весь день дома, почти не выходя из комнаты.

Она лежала на кровати, листала телефон, смотрела в потолок и периодически ругала себя.

«Что за детский сад? — думала она. — Пропустила одно занятие и уже чувствую себя виноватой. Он же не мой начальник.»

Дженни заглянула ближе к вечеру с чашкой чая и тарелкой фруктов.

— Ты сегодня как зомби. Что случилось?

Т/и села, обхватив колени руками.

— Пропустила занятие. Написала ему, что не в настроении. И теперь сижу и чувствую себя как хуй пойми кто.

Дженни присела на край кровати.

— Почему пропустила?

Т/и пожала плечами.

— После вчерашнего в баре... когда он подсел к нам, когда парни начали рассказывать все эти истории... я почувствовала себя голой. Как будто он увидел меня всю — и ту, которая дерётся, и ту, которая матерится, и ту, которая иногда ревет в три часа ночи. И мне стало... страшно. Я не хочу, чтобы он меня так видел.

Дженни подняла бровь.

— А почему?

— Потому что на занятиях я хотя бы пытаюсь быть... другой. А вчера я была просто собой. И мне показалось, что ему это... не противно. И это почему-то пугает ещё сильнее.

Подруга помолчала, потом мягко сказала:

— Может, это и хорошо, что не противно?

Т/и не ответила. Просто легла обратно и уткнулась лицом в подушку.

Весь вечер она провела в каком-то странном состоянии. То злилась на себя, то вспоминала спокойную ухмылку Чонгука, то снова злилась.

В итоге ближе к ночи она написала ему ещё одно сообщение:

Т/и: «Завтра тоже не приду. Извини.»

Чонгук: «Ок. Если захочешь поговорить — пиши. Не обязательно про танцы.»

Т/и долго смотрела на сообщение. Потом бросила телефон на кровать и тихо выругалась.

На следующий день она вышла из дома впервые. Погода была пасмурной, как и её настроение. Она бесцельно бродила по району, зашла в маленький парк и села на скамейку.

В голове крутилось всё сразу: слова отца, истории парней в баре, спокойный голос Чонгука.

В какой-то момент она достала телефон и набрала Юнги.

— Алло? — лениво ответил он.

— Юнги... я вчера пропустила занятие.

— И? — он явно жевал что-то.

— И теперь сижу и думаю, что я дура. Чонгук вчера видел меня настоящую. Ту, которую вы знаете. И я... боюсь, что он теперь будет смотреть на меня по-другому на занятиях.

Юнги хмыкнул.

— А тебе не пох? Пусть смотрит. Ты же не обязана быть перед ним идеальной девочкой. Ты и так нормальная.

— Я не нормальная, — тихо сказала Т/и. — Я... запуталась.

Юнги помолчал, потом сказал уже серьёзнее:

— Тогда не запутывайся в одиночку. Если хочешь — приходи ко мне. Посидим, как раньше.

Т/и улыбнулась впервые за два дня.

— Приду.

Вечером она пришла к Юнги. Хосок тоже подтянулся. Они сидели на полу в гостиной, ели пиццу и смотрели старый боевик.

Никто не спрашивал про танцы. Никто не говорил про Намджуна. Просто были своими.

Но даже там, в привычной компании, Т/и иногда ловила себя на мысли о Чонгуке. О том, как он спокойно сказал
«всё нормально, не переживай так».

И как ей от этого стало одновременно легче и тяжелее.

Перед сном она снова посмотрела на переписку с ним. Палец завис над клавиатурой.

Она так и не написала ничего.

Пока что.

После двух пропущенных занятий Т/и проснулась рано. Дженни ещё спала. В квартире было тихо.

Т/и сидела на кухне с кружкой остывшего кофе и смотрела в окно. В голове было пусто и одновременно слишком шумно.

Она встала, подошла к тумбочке в коридоре и достала старый ящик с инструментами. Там лежал небольшой гаечный ключ.

Она взяла его в руку, покрутила между пальцами и вдруг резко села прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

Пальцы сами сжали ключ.

И память, как всегда в такие моменты, потянула её назад.

~11 лет назад.~

Двор их старого дома был небольшим, но отец превратил его в настоящий тренировочный лагерь.

Там всегда пахло маслом, бензином и потом. Сегодня отец решил учить её чинить мотоцикл.

Т/и было тринадцать. Она стояла рядом с отцовским старым байком, пытаясь открутить какую-то деталь.

Руки были в масле, волосы выбивались из хвоста и прилипали к лицу. Солнце пекло в спину.

— Сильнее, — сказал отец. Голос был спокойный, но в нём уже слышалось раздражение. — Ты держишь ключ как девочка. Возьми по-настоящему.

Т/и сильнее надавлила. Ключ сорвался, и она едва не упала.

— Сука... — тихо выругалась она.

Отец резко шагнул ближе. В руке у него была тонкая деревянная палка — та самая, которую он всегда брал «для дисциплины».

— Что ты сказала?

Т/и замерла.

— Ничего, пап.

— Повтори.

Она сжала челюсти.

— Сука.

Палка со свистом разрезала воздух и с громким треском ударила её по спине. Т/и вскрикнула и согнулась. Боль была резкой, жгучей.

— Ещё раз, — сказал отец спокойно. — И ты получишь ещё.

Т/и молчала, тяжело дыша. Спина горела.
Отец обошёл мотоцикл и встал напротив неё.

— Ты не девочка, Т/и. Ты — мой ребёнок. И ты будешь делать всё так, как я говорю. Когда я говорю «сильнее» — ты делаешь сильнее. Когда я говорю «не ругайся» — ты молчишь. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила она.

— Громче.

— Поняла!

Отец кивнул и указал на мотоцикл.

— Продолжай.

Т/и снова взялась за ключ. Руки дрожали. Каждый раз, когда она пыталась открутить деталь, в спине вспыхивала боль. Но она молчала. Знала, что если снова сорвётся — будет хуже.

Отец стоял рядом и комментировал каждое её движение:

— Спина ровнее. Плечи назад. Ты не тряпка, чтобы гнуться. Ты — солдат. Солдаты не ноют. Солдаты не плачут. Солдаты делают то, что нужно.

Т/и проглотила комок в горле. Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть.

Через час мотоцикл наконец завёлся. Т/и стояла, вся в поту и масле, держа в руках гаечный ключ. Спину жгло. Отец подошёл и положил руку ей на плечо — тяжело, но уже без злости.

— Молодец, — сказал он. — Ты справилась. Даже когда было больно.

Т/и смотрела на землю.

— Я не хотела ругаться, — тихо сказала она. — Просто... вырвалось.

Отец несколько секунд молчал.

— Я знаю. Но ты должна учиться держать себя в руках. В этом мире, если ты покажешь слабость — тебя сожрут. Особенно если ты девушка. Поэтому я и учу тебя так. Чтобы ты была сильнее всех.

Он убрал руку с её плеча и посмотрел ей в глаза.

— Когда-нибудь ты меня за это поблагодаришь.

Т/и кивнула. Она не верила ему тогда. Но спорить не смела.

~Настоящее время.~

Т/и сидела на полу в коридоре, сжимая старый гаечный ключ. Спина почему-то тоже слегка ныла — будто память о тех ударах осталась в теле навсегда.

Она тихо рассмеялась, но смех получился горьким.

— Спасибо, пап, — прошептала она. — Теперь я действительно сильная. Только вот... не знаю, зачем.

Она откинула голову назад и закрыла глаза. Вспомнила, как Чонгук спокойно сказал ей «не переживай так». Как не осудил. Как не пытался её «исправлять».

И как ей от этого стало страшно.
Т/и встала, положила ключ обратно в ящик и тихо сказала себе:

— Завтра пойду на занятие. Достаточно уже прятаться.

Она не знала, правда ли это решение или просто попытка доказать самой себе, что она всё ещё сильная.

Но решила, что пойдёт.