Лебедь и ворон

Хэнглтон никогда не отличался особой живописностью. Этот небольшой городок состоял из одинаковых, аккуратных кирпичных домиков с идеально подстриженными лужайками, где главными событиями года были конкурс на самую большую тыкву и сплетни миссис Хиггинс. Узкие улочки, вымощенные потемневшим от времени булыжником, петляли между фасадами, увитыми диким виноградом и плющом. По утрам из приоткрытых окон пахло свежеиспечёнными булочками с корицей и крепким чёрным чаем, а к полудню воздух наполнялся ровным гудением местных почтовых фургонов да редкими звонками латунного колокольчика над дверью деревенской лавки. На центральной площади, поросшей короткой травой, которую часто скашивал газонокосилкой местный уборщик, стояла водонапорная башня с пожелтевшим флюгером в форме петуха, а чуть поодаль приютился старый паб «Корона и Якорь» с потемневшей деревянной вывеской, тихо скрипевшей на ветру. Дожди здесь шли часто и мелко, окутывая городок седой дымкой, отчего фонари на кованых кронштейнах зажигались раньше обычного, отбрасывая на мокрые тротуары тёплые янтарные блики. Всё здесь дышало размеренностью, привычкой и тихой, почти музейной британской провинцией, где время текло неспешно. Хэнглтон был тем местом, где ничего особенного никогда не случалось. По крайней мере, так казалось всем, кто не знал правды.

Меня зовут Кора Эшфорд, и я родилась здесь. Мы жили в скромном двухэтажном доме №14 на улице Вязовой. Мой отец, Эдвард Эшфорд, был волшебником. Самым настоящим, с волшебной палочкой из древесины кипариса и талантом к бытовым чарам, которые он, впрочем, вечно путал. Для соседей он был просто «мистер Эшфорд из четырнадцатого дома», который работал в каком-то скучном лондонском министерстве. Моя мама, Леонора, была абсолютным, стопроцентным маглом. Она познакомилась с отцом в книжном магазине на Чаринг-Кросс-Роуд, когда он случайно уронил на её туфли тяжёлый том «Истории Хогвартса», который, разумеется, был замаскирован под «Полную историю английской железной дороги». Мама потом рассказывала, что он так растерянно и одновременно восхищённо смотрел на неё, будто увидел что-то невероятное. Отец же уверял, что влюбился в тот самый момент, когда она подняла книгу и строго спросила: «Вы всегда роняете на девушек кирпичи в кожаных переплётах?»

Я появилась на свет через два года после их скромной свадьбы. У меня светлые, такие же, как у отца, волосы и тёплые, карие глаза матери. На щеках едва заметная россыпь веснушек, которые особенно проступают весной, когда солнце наконец-то пробивается сквозь плотные облака. Родители никогда не скрывали от меня, кто я такая. С самого детства они рассказывали мне о летающих мётлах, о школе для волшебников, спрятанной где-то в Шотландии, о движущихся там лестницах и портретах, которые разговаривают, и многом другом, не раздражаясь от моих многочисленных, нескончаемых вопросов. Они говорили, что во мне течёт магия, и что однажды она обязательно себя проявит.

Ждать пришлось чуть дольше, чем обычно случается в магических семьях. Когда мне исполнилось одиннадцать, ничего не произошло. Родители меня подбадривали и говорили, что даже без магии они не будут любить меня меньше, такое бывает, что в семье магла и волшебника мог родиться ребёнок без магических способностей. Даже у двух волшебников была вероятность иметь ребёнка магла. Однажды утром, в день моего двенадцатого дня рождения, мы с мамой пекли яблочный пирог на кухне, а отец читал газету «Ежедневный пророк». Каждое фото в «Пророке» было не застывшим кадром, как на обычных фотографиях. Люди на снимках словно жили своей микрожизнью. Министр на первой полосе поправлял галстук, затем делал вид, что не замечает камеру, а потом всё же улыбался; игрок сборной по квиддичу бесконечно пикировал с метлы, лишь чтобы в последний миг взмыть в небо; а в колонке светской хроники юная ведьма томно поправляла волосы, попутно подмигивая каждому, кто задерживал на ней взгляд дольше трёх секунд. Движение в волшебных фотографиях строилось на принципе «захваченного эха». Фотограф-волшебник фиксировал свет, вплетал в пергамент частичку времени, потому изображения не просто зацикливались: они реагировали. Если читатель наклонял газету, фигуры на снимке словно замечали это, слегка отворачивались или, наоборот, подходили ближе к невидимому «стеклу» кадра. Редакторы «Пророка» часто подкручивали заклинания вёрстки: вырезали неудобные моменты, заставляли политиков кивать в нужную сторону, а в спортивных отчётах ускоряли петлю полёта, чтобы мяч влетал в кольца именно на том кадре, где зритель чаще всего задерживал взгляд.

Вдруг в гостиной раздался негромкий, отчётливый стук в окно. Отец замер, а потом медленно отложил газету. По ту сторону окна важно сидела большая серая сова. В клюве она держала плотный пергаментный конверт, запечатанный тёмно-красным сургучом. На воске виднелся герб: лев, орёл, барсук и змея, окружавшие большую букву «H». Она нетерпеливо ухнула и, как только отец распахнул створку, влетела внутрь дома, бросила на кухонный стол конверт и улетела.

Дрожащими руками я взяла конверт. На нём красивым, чуть наклонным почерком изумрудно-зелёными чернилами было выведено:

Мисс Коре Эшфорд.  
Дом № 14, Вязовая улица,
Хэнглтон, графство Хэмпшир.

Я перевернула конверт и сломала печать, доставая оттуда пергаментный лист.

«ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»
Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей, Президент Международной конфедерации магов)

Дорогая мисс Эшфорд!
Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». В связи с редкой магической аномалией, из-за которой Перо Приёма зафиксировало Ваше имя с опозданием на год, мы приносим свои глубочайшие извинения за задержку данного письма. Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов.
Занятия начинаются 1 сентября.
Ждём вашу сову не позднее 31 июля.

Искренне Ваша, Минерва МакГонагалл, заместитель директора!

На задней стороне письма, как и говорилось, был приложен список всего необходимого.

«Студентам-первокурсникам требуется: три простых рабочих мантии (чёрных), одна простая остроконечная шляпа (чёрная) на каждый день, одна пара защитных перчаток (из кожи дракона или аналогичного по свойствам материала), один зимний плащ (чёрный, застёжки серебряные). Пожалуйста, не забудьте, что на одежду должны быть нашиты бирки с именем и фамилией студента. Каждому студенту полагается иметь следующие книги: «Курсическая книга заговоров и заклинаний» (первый курс). Миранда Гуссокл «История магии». Батильда Бэгшот «Теория магии». Адальберт Уоффлинг
«Руководство по перевоплощению для начинающих». Эмерик Свитч «Тысяча магических трав и грибов». Филли-да Спора «Магические отвары и зелья». Ньют Саламандр «Фантастические звери и места их обитания». Квентин Тримбл «Темные силы: пособие по самозащите». Также полагается иметь: 1 волшебную палочку, 1 котёл (оловянный, стандартный размер №2), 1 комплект стеклянных или хрустальных флаконов, 1 телескоп, 1 медные весы. Студенты также могут привезти с собой сову, кошку или жабу. НАПОМИНАЕМ РОДИТЕЛЯМ, ЧТО ПЕРВОКУРСНИКАМ НЕ ПОЛОЖЕНО ИМЕТЬ СОБСТВЕННЫЕ МЁТЛЫ!»

Я подняла глаза на родителей. Мама первой нарушила молчание. Её глаза блестели,  голос дрожал от едва сдерживаемых слёз радости:

— Ну вот ты и дождалась, родная.

Отец вскочил с кресла, чуть не зацепив ногой журнальный столик, и принялся ходить по комнате, бормоча что-то вроде:

— В двенадцать лет! Я обязательно напишу в Отдел регистрации магических аномалий, это никуда не годится, но в целом…

Он резко остановился, повернулся к нам и торжественно произнёс:

— Нам нужно в Лондон! И не в тот, о котором знают наши соседи.

В его голосе звучала та самая, почти детская радость, с которой он когда-то показывал мне, как заставить чайник напевать детскую смешную песенку «Гринслз».

Мама кивнула, вытирая руки о фартук в мелкий цветочек:

— Я возьму отгулы. Мы должны купить тебе всё для школы.

Следующие две недели прошли в суматохе, которую Хэнглтон, привыкший к предсказуемости, не смог бы переварить. Отец достал из шкафа тяжёлый кожаный чемодан, покрытый серебряными заклёпками и потёртыми наклейками с магическими гербами. Мама, к моему удивлению, отнеслась к предстоящему путешествию с практичной решимостью английской леди, привыкшей паковать сумки: она составила список, проверила билеты, даже положила в дорожную сумку зонт на случай, если «магическая погода окажется не такой уж волшебной». Утром в субботу мы сели в поезд. Наш путь пролегал из Хэмпшира до Суррейя. Дождь барабанил по стеклам, размывая зелёные поля родного графства в акварельные пятна. Отец дремал, прикрыв лицо газетой, мама читала «Шерлока Холмса», а я смотрела, как за окном мелькают знакомые силуэты каменных мостов и придорожных пабов, и гадала, как скоро привычные булыжники уступят место чему-то совершенно иному.

Лондон встретил нас серым небом и гулом улиц, но отец, не мешкая, повёл нас прочь от вокзала, в узкие переулки. Мы остановились у невзрачной двери между заброшенным книжным магазином и закусочной с вывеской «Чай и сдоба». Отец постучал три раза по третьему кирпичу над порогом. Кирпич дрогнул, отполз в сторону, и за ним открылся проход, ведущий во двор, вымощенный неровной брусчаткой. Там стоял приземистый, покрытый копотью паб с покосившейся вывеской «Дырявый котёл». Внутри было темно, пахло крепкими напитками, табаком и деревом, а за стойкой сидел старый лысый бармен, похожий на нахмурившийся грецкий орех.

— Эдвард! – он кивнул моему отцу, не поднимаясь. — Давненько тебя не видел. Это твоя дочурка? Ну-ну, пусть поостережётся Косого переулка, он нынче полон карманников.

Отец на это рассмеялся и, коснувшись палочкой стены позади стойки, отворил проход в магический Лондон.

Косой переулок обрушился на меня волной звуков, красок и запахов. Людской поток тёк между лавками, заворачивая, сталкиваясь, рассыпаясь на отдельные струи – и в каждой из них мелькали мантии самых причудливых оттенков: от строгого чёрного до переливчатых тканей, будто сотканных из павлиньего пера или утреннего неба. Сами здания казались живыми. Они теснились друг к другу, наклоняясь, словно старые сплетники, перешёптывающиеся через узкую улицу. Где-то крыши почти сходились, отбрасывая на мостовую тень, в которой прятались вывески, мерцающие золотыми буквами. В одной лавке стеклянные сосуды наполнялись и опустошались сами по себе: густые жидкости клубились внутри, меняя цвет от янтарного к изумрудному, выпуская тонкие струйки пара, пахнущие пряностями. В другой – высокие стопки книг перелистывались сами собой, страницы шелестели, и время от времени какая-нибудь книга подпрыгивала, пытаясь привлечь чьё-нибудь внимание. Чуть дальше витрина была заставлена самыми разными перьями, от длинных и коротких до изогнутых. Некоторые сами собой выводили в воздухе невидимые слова, оставляя за собой едва заметные серебристые линии. А из глубины одного магазина доносился тихий звон, будто там бесконечно сталкивались крошечные колокольчики. Над всем этим кружили совы. Они рассекали воздух уверенно и бесшумно, иногда почти задевая прохожих крыльями. У каждой в лапах были письма и свёртки, и я поймала себя на мысли, что здесь почта выглядит куда живее, чем любые почтовые ящики магловского мира. Где-то рядом громко спорили двое волшебников, размахивая руками, смеялись дети, примеряя шляпы, которые то и дело меняли форму: одна вдруг вытянулась в остроконечную, другая распушилась, как меховое облако. Запахи смешивались – сладость карамели, терпкость зелий, пыль старых книг, свежесть пергамента – и кружили голову, как слишком крепкое вино.

Я шла, задрав голову, боясь упустить хоть одну деталь, и чувствовала, как внутри меня медленно раскрывается что-то тёплое и светлое. Будто этот переулок не просто существовал сам по себе, а ждал – именно меня, именно в этот день. И теперь, когда я оказалась здесь, он наконец начал говорить со мной на своём странном, волшебном языке.

Отец шёл рядом, воодушевлённо делясь планом:

— Гринготтс – это банк, туда за золотом. У мадам Малкин можно купить мантии. Потом зайдём к Олливандеру за палочкой. 

Мама держала меня за руку и тоже смотрела на всё широко раскрытыми глазами, но не с испугом, а с восхищением, словно впервые видела, как мир действительно устроен. Хотя, скорее так оно и было, ведь она ещё никогда не бывала здесь. Каково ей было все эти годы? Жить в доме, где книги иногда перелистывали себя сами, где отец бормотал заклинания над треснувшей кружкой, чтобы починить её, а я с ранних лет привыкла, когда чайник подлетал и наливал чай. Я чувствовала непоколебимую благодарность женщине, что всю жизнь любила волшебство, даже не умея им владеть.

В Гринготтсе, белоснежном здании, возвышающимся над маленькими магазинчиками и украшеным отполированными бронзовыми дверями, гоблины-клерки проверяли личности клиентов в просторном холле с ледяной вежливостью. На волшебной тележке, управлять которой может только работающий в банке и наделённый полномочиями гоблин, нас доставили вниз, в темноту, где в глубинных хранилищах лежало наше семейное наследство. Отец достал несколько галлеонов, сиклей и кнатов, и мне даже разрешили подержать их в ладонях, чтобы рассмотреть поближе.

Затем беломраморное величие банка осталось позади. Мы остановились перед витриной, где на незаметных подставках висели мантии. Они казались почти живыми: ткань слегка колыхалась, подстраиваясь под невидимые движения. Над дверью висела лаконичная табличка, выгравированная на потемневшей латуни: «Мантии на заказ. Мадам Малкин».

Внутри царил уют. Посреди комнаты стояла приземистая женщина с добрыми, прищуренными глазами и широкой улыбкой, будто она только что услышала приятную шутку. На ней было одеяние розовато-лилового оттенка, с широкими рукавами и аккуратными складками у пояса. Она двигалась быстро, но без суеты, а из-под её пальцев то и дело вылетали портновские булавки, оставляя в воздухе лёгкий золотистый след.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! – её голос звучал тепло. — На первый курс? Прекрасно. Сэр, вы останьтесь тут на минутку, а мы с мисс быстро всё примерим.

Она жестом указала мне на невысокую подставку у зеркала в серебряной раме. Не успела я ступить на неё, как из-под её широкого рукава выпорхнула сантиметровая лента. Она сама обвилась вокруг моих плеч, талии и длины рук, а рядом в воздухе возник свиток, куда мерки записывались тонким пером. Мадам Малкин тем временем уже перебирала ткани, бормоча что-то о «школьной износостойкости» и «заклинаниях на самоочистку».

— Стой прямо, детка, – бормотала она, и ткань сама ложилась на меня, подгоняясь по фигуре.

Зеркало слегка дрогнуло, подстраивая отражение под рост, и я увидела себя в тёмной, почти угольной мантии с широкими рукавами. Она казалась тяжёлой, но не давила, а обнимала, будто давала тихое обещание защищать.

— Отлично, – кивнула мадам Малкин, откусывая нитку и поправляя воротник. — Три учебных, одна выходная, с подкладкой из серебряного льна. К утру будут готовы. Оставьте, пожалуйста, свой адрес, куда прислать. А пока… – она подмигнула мне, в уголках её глаз собрались лучики морщинок, — не пачкайте их заклинаниями в будущем, ладно? Они очень тонкой и сложной работы.

Я спрыгнула с подставки, чувствуя, как мантия уже стала частью меня. Мы вышли, и отец коснулся моего плеча:

— Следующая остановка – палочки. И помни, они выбирают нас, а не наоборот.

Фасад лавки казался случайным провалом в старину: маленькое, сутулое здание, втиснувшееся между двумя высокими домами, словно потрёпанный фолиант в ряду современных обложек. Над дверью тускнела вывеска, где некогда золотые буквы «Семейство Олливандер – производители волшебных палочек с 382-го года до нашей эры» давно облезли, обнажив потемневшее дерево. В пыльной витрине, под слоем времени, на выцветшей фиолетовой бархатной подушке покоилась одна-единственная палочка.

Отец толкнул дверь. Где-то в глубине мелодично звякнул колокольчик. Внутри воздух был другим: плотным, спрессованным из пыли, старой бумаги, воска и чего-то острого, напоминающего грозу после засухи. Стены уходили в полутьму, сплошь уставленные деревянными коробками, уложенными до самого потолка, как книги в библиотеке. На некоторых крышках поблёскивали тусклые цифры, на других – выцветшие ярлыки с неразборчивыми почерками. Свет пробивался сквозь стёкла узкими косыми лучами, в которых танцевала пыль, и казалось, само пространство здесь дышало медленно, в такт шагам, а пол под ногами слегка поскрипывал, будто предупреждая о хрупкости мгновения.

Из-за стеллажа вышел старый человек. Высокий, неестественно бледный, с седыми взлохмаченными волосами, похожими на птичье гнездо и серебристыми глазами, которые, казалось, видели не столько лицо, сколько внутреннюю архитектуру души. Он двигался бесшумно, и его внимательный взгляд сразу скользнул к отцу.

— Эдвард Эшфорд, – голос был тихим, но заполнил собой каждый угол. — Кипарис и волос единорога. Двенадцать дюймов. Немного упрямая в начале, верно? Но верная. Я помню, как вы её забирали. Вам было тогда… одиннадцать?

Отец кивнул, и в его позе появилась расслабленность, из чего следовало, что он немного волновался перед этой встречей.

— Всё так, мистер Олливандер. Рад, что вы помните.

Затем взгляд мастера сместился на мою мать. Он замер, чуть наклонив голову. В его глазах мелькнуло не удивление, а профессиональное узнавание. Старый волшебник не задал вопроса, не проявил любопытства, но его взгляд скользнул по её рукам, по тому, как она держалась, по отсутствию того едва уловимого мерцания, что всегда витало вокруг тех, в ком текла магия. Он уже знал. Она была из другого мира. И Олливандер, казалось, принял это как данность – ещё одна нить в узоре, которую не нужно натягивать, а нужно уважать. Он вежливо склонил голову, и мама ответила ему той же сдержанной улыбкой, которой обычно одаривала незнакомцев.

— А вот это, – Олливандер повернулся ко мне, и его голос смягчился, — кто с вами? Можно узнать ваше имя, юная мисс?

— Кора, – ответила я.

Он не стал тянуть время. Из-под его мантии выскользнула лента-сантиметр: она не просто измеряла, а словно ощупывала пространство вокруг меня, фиксируя не только длину рук и обхват запястья, но и ритм дыхания, напряжение в плечах, даже то, как я моргала.

— Доминантная рука правая?.. Отлично. Расстояние между бровями?.. А теперь – локоть до кончика среднего пальца. Да-да, именно так.

Его пальцы, сухие и лёгкие, касались меня с точностью часовщика.

— Каждый изгиб, мисс Кора, говорит языком, который палочка должна будет понять.

Он исчез между стеллажами и вскоре вернулся с четырьмя коробками. Первая была тяжёлой, древесина внутри тёмная, с прожилками.

— Дуб и драконья жила. Одиннадцать дюймов. Попробуйте.

Я обхватила её, и сразу почувствовала жар. Только это оказалось не тепло, а сопротивление. В воздухе запахло палёной бумагой, а в ладони заныло. Отдёрнула руку, боясь получить ожог.

— Нет, – Олливандер уже забрал её, не дожидаясь от меня каких-либо слов. Всё для него и так было понятно. — Слишком грубая. Не ваша.

Вторая была легче, светлая.

— Клён и волос единорога. Девять с половиной. Хороша для трансфигурации.

Я взяла. На этот раз холод пробил пальцы, а в ушах зазвенело, словно от далёкого колокола. Никакой связи. Палочка ощущалась в руке как чужая ветка.

— И это не она, – пробормотал мастер, уже убирая третью коробку. — Иногда палочка выбирает не по характеру, а по… пустоте, которую нужно заполнить. Подождите.

Он вернулся с узкой, почти невесомой коробкой из тёмного дерева. Внутри, на алом шёлке, лежала палочка. Неяркая, но с внутренним свечением, как уголь под пеплом. Я коснулась её кончиками пальцев. И мир замер. Не было ни жара, ни холода. Пришла волна. По телу пробежало лёгкое покалывание.

— О, – выдохнул Олливандер, и в его серебряных глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение. — Вот оно. Связь.

Он осторожно прикрыл коробку, но не убрал её.

— Акация, – произнёс он. — Дерево редкое в наших краях. Не любит поспешных решений. Требует ясности. Она не терпит лжи, ни от хозяина, ни от врага. Часто выбирает тех, кому предстоит стоять на границе между мирами, между долгом и сердцем, между тем, что есть, и тем, что должно быть.

Он провёл пальцем по крышке.

— А перо феникса… самая капризная, но и самая щедрая субстанция. Даёт широчайший спектр магии, но привередлива в характере. Не служит тому, кто хочет лишь власти. Служит тому, кто готов меняться вместе с ней. Палочка – не инструмент, мисс Кора. Это собеседник. И если она отозвалась, значит, вы оба готовы расти.

Он замолчал, и в лавке воцарилась такая тишина, что стало слышно, как пылинки оседают на стеллажах. Внезапно его взгляд ушёл куда-то сквозь меня, к невидимой точке в пространстве.

— Фениксы отдают своё перо из хвоста крайне редко, – заговорил он вновь, уже тише, как если бы делился сокровенной тайной. — А два пера от одной птицы… такое случается крайне редко. Но всё же бывает.

Его губы дрогнули. Он хотел добавить ещё что-то, но резко оборвал себя. На мгновение в его серебристых глазах мелькнула тень сомнения, или, может быть, осторожности. Олливандер покачал головой, отгоняя невидимую мысль.

— Впрочем, неважно, где сейчас вторая половина, – проговорил он задумчивым голосом. — Скажу лишь, что части одного целого рано или поздно притягиваются. Всегда.

Отец выложил на прилавок горсть звонких монет и мы, поблагодарив мистера Олливандера за помощь, вышли из лавки.