Вкус революции. Хроники бунта.

Он шёл по улице, на нём было длинное пальто, он знал, что оно чёрное, в кармане лежали сигареты, он знал их запах, знал вкус, у него была зажигалка, её цвет его не интересовал.

Его чёрные ботинки твёрдо ступали по неровной земле, по лужам и скользкому весеннему льду, везде они сталкивались с тем, что он уже видел, уже знал.

Он был слеп, но он знал, где он, кто он и что он собирается сделать, когда он выходил из дома, он уже не сомневался. Он всегда был уверен, когда его рука касалась ручки двери, длинной, почти всегда холодной, с грубыми узорами. Никогда он не испытывал сомнений в момент, когда толкал обитую кожей входную дверь, все его страхи оставались на старом ситцевом диване.

Вокруг него шныряли твари. Он чувствовал их запах, слышал их дыхание, слышал разговоры, знал, о чём они говорят, знал, как выглядят и о чём думают. Он помнил их в синем, помнил в красном, знает их в зелёном.

И во всех цветах он верил в революцию, чувствовал её в центре шеврона на их груди, верил без памяти, иногда даже без цели.

Каждый раз, когда он верил в революцию, была весна. Когда они были в красном, он видел, как люди плюют им вслед, когда были в синем, видел, как висят кеды на проводах, сам их забрасывал. Теперь, когда они были в зелёном, их ненавидели молча, зашив в себя своё мнение, люди не выходили на улицу, никому не хотелось склеивать веки в единое целое, никому, кроме него.

Он ослеп, стал тенью, и это дало ему сил поверить в революцию снова. И он шёл, без надежд, просто знал, и неважно, что сам не понимал, о чём это знание и к чему оно приведёт.

Незаметно для себя он погрузился в воспоминания. Неожиданно для самого себя вспомнил мать, её ладонь, закрывающую его глаза от сцены, которая оставляет самый яркий след на детской психике, след, который создаёт людей: мужчина в красном (тогда он ещё называл их людьми) избивает чёрными армейскими ботинками женщину на асфальте, он не целится, не жалеет её, его глаза пылают азартом, он смотрит на неё с извращённым сочувствием тупого, как свинья, надзирателя. Девушка, совсем молодая, лет 18, не больше, а может, и того младше, скрючилась на земле и всеми силами пытается сдержать слёзы.

И в тот момент, когда у пятилетнего мальчика, стоящего всего в нескольких метрах от ужасающего представления, уже поплыли в глазах точки от резкого нажатия на глаза, он услышал вопль, вопль, где не было и намёка на слёзы, но в котором полыхал пожар ярости и текли реки боли и непонимания. Высокий, совсем девичий крик показался ему тогда рёвом загнанного животного, готового убить самонадеянного охотника.

А когда он смог наконец стащить с лица обмякшую руку матери, он увидел, как на красное пятно налетело чёрное, почувствовал резкий запах табака и гари, услышал крики парня. И лишь тогда он назвал их тварями, тварями в красном, лишь когда увидел, как они жалки в одиночестве, как они корчатся и стонут под гнётом простых рабочих рук.

Он смотрел, не отрывая взгляд, не моргая, не вытирая проступивших слёз, смотрел на тварь в форме, смотрел на рабочего, смотрел на поднявшуюся девушку. Её платок остался лежать на асфальте, рыжие волосы слегка покачивались от ветра, и в зеркале её души он увидел гордость, свойственную людям совсем не её возраста, увидел стремление и готовность, и где‑то очень‑очень далеко, в глубине зрачков, сумел усмотреть себя.

Когда всё закончилось, когда красная падаль уползла, он увидел, как к нему идёт мужчина в чёрном пальто, почувствовал, как грубая рука касается его волос, разглядел лёгкую улыбку на избитом лице. А потом мать схватила его за руку, и они убежали.

Новое воспоминание: ему 16, он молод, он жаждет перемен, он видит мир ярче, чем его уже немолодая мать, он не верит в серость, он жаждет весны и революции.

Он прислушивается к звукам за окном, где его поджидает весьма пёстрая компания неформалов, единицей которой является и он, в чёрной кожанке, с потрёпанными кедами и старыми, дедовскими ботинками. Он вылетает из освещённой мягким жёлтым светом квартиры, успокоив переволновавшуюся мать, несётся вниз по скрипучей деревянной лестнице, выбегает на улицу и по талому снегу несётся в толпу по‑конски ржущих подростков, подхватывающих его под руки. Они идут в парк, или в гаражи, или на стройку, это не так уж и важно.

Они не святые, они пьют, курят и ругаются так, что при мысли о родителях вздрагивают и оглядываются. Но они вместе, они верят в одно и то же, все они уверены в своём знании, они могут восполнять пробелы друг друга.

Они проходят мимо проводов, и кто‑то из них бросает на провода кеды под общий смех. Сегодня его очередь, он заносит руку, разговоры затихают, все смотрят на него пристально, почти не дыша. И он бросает, время замедляется, крепкий узел держит обувь вместе, она летит, темнея на фоне заката, и наконец, спустя не одну вечность, повисает на линии проводов.

Вдруг он слышит свисток и громогласный голос, призывающий их остановиться и (что особенно забавно) сдаться. Им всё равно, они уже сыты по горло толстяками в синем, они уже получали от них, и они верят, что и в этот раз смогут сбежать. И ведь правда могут, они молоды и полны надежд, их ноги быстрее, убеждения сильнее, чувства обострены, и жизнь слаще.

Люди помнили синих хуже, они всегда были оторваны от простых граждан, их боялись лишь потому, что помнили их в красном, помнили ужас протеста, а потому взрослые молчали, затыкая молодых, упуская момент, когда могли спастись.

Память шуршала, как старая плёнка, перенося его в новый отрезок жизни. Ему 35, он серьёзен, он настроен на перемены как никогда раньше, он взращивал убеждения в других, он оживлял чужие воспоминания о протесте, он собирал людей, он вёл и был готов держаться до конца. Он знал всех, он организовывал старые квартиры, где все они шёпотом строили планы, где проклинали палитру красок, где не могли сдержать хохота от «болотных шуток» над зелёными.

Он сменил кожанку на поношенное чёрное пальто, он любил фантазировать, кому оно принадлежало раньше. Этой весной он сменил марку сигарет, поверил в перемены, поверил в революцию.

И вот тот день, которого он ждал, к которому готовился, ему почудилось, что он снова подросток, почти поверил, что на нём снова кожаная куртка, он держал плакат, он орал, рвал горло, он требовал свободы, срывал голос и верещал о правах, которых у него никогда не было, но которых ему всегда не хватало. Они стояли под дождём, пока о них трубили в новостях, пока на них выливали помои, как словесные, так и вполне реальные, они стояли, когда им угрожали, когда просили, стояли, когда в лица дышали гнилостным зловонием голодные зелёные твари.

Ему нечего терять, его мать мертва, он будет стоять, будет кричать, будет требовать свободу для пятилетних детей, матери которых плачут на кухнях, не подпуская их к экрану телевизора, он будет бороться за свободу шестнадцатилетних бунтарей, которых насильно сейчас держат дома, чтобы не допустить к нему, к ним, к кричащим, ради них, молодых, горящих идеями, тихо шепчущим им «удачи».

И они стояли, пока твари не вышли с оружием, у них не было шансов. Кто‑то погиб, кого‑то схватили, как и его. Их ещё не сажали, просто били, избивали без цели, просто отыграться, показать, что будет с протестующими. Его держали месяц, а может, и больше. И вот он начал чувствовать, что скоро им надоест, скоро он выйдет. И этот день настал. В комнату вошёл зелёный, тощий и облезлый, но на его лице расплывалась улыбка, почти довольная, кровожадная, он видел… Видел в его глазах жажду, видел в его руках нож.

Он соврёт, если скажет, что ему не было страшно, как бы он хотел соврать, но он пока человек. Человек в чёрном пальто. Он сжимал плотную ткань, он кричал, он слышал, как ему отвечают из соседних, таких же маленьких, таких же запертых камер, он почти плакал, пытаясь сжать веки. Но не смог, сначала правый, а потом и левый глаз оказались в руках зелёной мрази. И он знал, что ему за это ничего не будет. Что он их просто сожрёт. Чувствовал тепло глазных яблок в нескольких сантиметрах от своего лица, слышал гогот…

Резко махнув головой, он скинул с себя пелену воспоминаний, ему 57. Он идёт прямо, не поворачивая головы, он чувствует нечеловеческие взгляды на своём лице, он смеётся про себя, он наслаждается этим вниманием, лишь сейчас, почему‑то сегодня, когда он поверил в революцию, когда вспомнил её вкус, сладко‑солёный, с железным привкусом.

Он услышал окрик, услышал бегущие к нему лёгкие шаги, шуршание длинного кожаного плаща, бьющегося о юные девичьи щиколотки.

— Револьт Альбертович! Я так боялась, что вы не придёте. Знали бы вы, как мы вас ждали!

Он засмеялся, услышав её голос, юный, но крепкий, уверенный и совсем немного, где‑то между полутонами, саркастичный.

— Привет, Аврора…

— Не угостите сигареткой? Спасибо, а зажигалкой? Благодарю. — Резкий взрыв смеха.

— Что смешного в зажигалке, позволь узнать?

— Простите, просто позабавило, как вы смотритесь с ней, она розовая.

Он почувствовал, как она провела пальцем по левому глазу.

— Послушай, Русь, а какого цвета у тебя волосы?

Он сам не знал, зачем задал этот вопрос, и не хотел знать. Наверное, впервые в жизни.

— Рыжие. Не спрашиваю, зачем вам это. Итак, мы выбили вам кафедру, удалось покопаться в старых документах. Вас ждут, и давно, пора идти.

На мгновение, мимолётное, невесомое и почти ложное, он смог увидеть её. Он прикоснулся к её лицу, чтобы убедиться в верности ведения, не обращая внимания на её хихиканье и просьбы поторопиться, он провёл пальцами по её лицу, узнал его черты.

И наконец стал уверен, кажется, тоже впервые поверил в революцию. Почувствовал, как её рука, в сравнении с его, как детская, тащит его вперёд. И он побежал, впервые в жизни по‑настоящему побежал. Навстречу революции.

Навстречу весне.