9 𝘿𝙖𝙢𝙞𝙖𝙣 𝘼𝙮𝙧𝙤/𝐌𝐈𝐑𝐀
раны- не затянуться от бинта.
𝘿𝙖𝙢𝙞𝙖𝙣 𝘼𝙮𝙧𝙤/𝐌𝐈𝐑𝐀
Дамиан замер. На мгновение в комнате повисла такая тишина, что Мира слышала, как бешено колотится её сердце. Он смотрел на неё - не как человек, а как зверь, почуявший страх: толчки прекратились, взгляд тяжёлый, острый, прожигающий насквозь. В нём не было ни тепла, ни снисхождения - только голодное, дикое терпение.
- Не умеешь... - медленно повторил Дамиан,вдалбливал ее в кровать,будто пробуя эти слова на вкус, и в его голосе скользнула странная, пугающая мягкость, от которой становилось ещё страшнее. - Конечно не умеешь, значит,я научу.
Мира сжала кулаки, ногти впились в ладони, но она не посмела возразить. Только покачала головой, и по щеке скользнула одинокая слеза.
- Пожалуйста... не надо... - выдохнула она, но Дамиан уже наклонился, почти касаясь её лица своим.
- Тише, - прошипел он, и в этом шёпоте звенела угроза. - Ты теперь моя. А я забираю всё, чего хочу. Даже то, чему придётся учить.
Мира чувствовала, как время будто растянулось, стало тягучим и липким, как смола. Каждый его толчек отзывался внутри ледяным звоном. Он не торопился - и от этого было страшнее всего. Он словно смаковал её страх, как что‑то редкое, драгоценное.
- Не надо, - прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как треснувшая струна. - Пожалуйста, не делай этого. Я... я всё сделаю, только не это,остановись пожалуйста,мне больно..
Дамиан замер совсем близко. Теперь между ними не осталось даже воздуха. Мира не могла пошевелиться: тело словно окаменело, а в груди всё сжалось так, что дышать было больно.
одной рукой он схватил её за подбородок. и рванул к себе. медленно наклоняясь - так, чтобы она видела каждое его движение, чтобы не смогла притвориться, что не заметила. И остановился в миллиметре от её губ.
Мира зажмурилась. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь пол, стать невидимкой. Но она знала: он не позволит ей спрятаться.
- Смотри на меня, - тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь. - открой ротик, малышка
Она с трудом разлепила губки. В его глазах не было ни тепла, ни жалости - только эта пугающая, холодная сосредоточенность, будто она была для него чем‑то вроде загадки, которую он обязан разгадать.
- Ты боишься, - произнёс он, и это прозвучало не как упрёк, а как констатация факта, почти с удовлетворением. - Но знаешь, что самое интересное? Страх делает тебя настоящей. Никакой лжи. Никакой игры. Только ты. И твой страх.
Мира сглотнула. Вязкий комок застрял в горле, а в голове билась одна мысль: «Если я что‑то скажу, если я найду правильные слова, может, он остановится».
- Я не умею быть такой, - выговорила она, голос дрожал, но она заставила себя не отвести взгляд. - Я не знаю, как быть той, кого ты хочешь. Я просто... я хочу домой.
секунду и его губы обрушились на ее. поцелуй был грубым, не мягкости - нет. Скорее, это было похоже на раздражение, будто её слова нарушили какой‑то идеальный, выстроенный им план. он кусал ее губы,жадно поглощал не язык, губы миры лопнули,придав поцелую металлический вкус,мира задрожала от боли.
- Дома тебя никто не ждёт, - отрезал он,оторвавшись от сладких губ,зализывая кровь языком,и в этих словах прозвучала не жестокость, а какая‑то ледяная уверенность. - А здесь... здесь ты нужна.
Он снова наклонился, коснулся её губ. провёл ладонью по дрожащей щеке. будто очерчивая невидимую границу, которую она не имела права пересечь.
- Ты думаешь, что можешь спрятаться за словами, - прошептал он, и его дыхание коснулось её кожи, заставляя всё внутри сжаться. - Но слова ничего не меняют. Ты всё равно останешься здесь. Со мной.
Мира лежала, не дыша, чувствуя, как по щеке скользнула одинокая слеза. Она не плакала от боли - она плакала от бессилия, от того, что каждое её слово, каждый жест только затягивали эту невидимую петлю всё туже.
толчки продолжались.
-Смотри, малышка, как нам хорошо...- Ты такая маленькая и нежная, да..
От этих слов внутри всё сжималось не от тепла, а от ледяной пустоты. Они были похожи на клейкую ленту, которая намертво приклеивала её к этому месту, к этому страху, к этому человеку.
последние толчки,укусы оставляя богровые метки,и мужчина излился в девушка с протяжным стоном,наваливаясь на бок.
- черт, возьми хорошо,- томное дыхание из за физической нагрузки давало о себе знать, мужчине было хорошо,даже очень а вот бедной девушки...
- пожалуйста,- рыдая навзрыд что остались силы,-развяжи меня,мне больно...
Взгляд Дамиана вдруг резко переменился. Только что в нём горела эта пугающая, голодная одержимость, а теперь он будто споткнулся о вид её запястий - окровавленных, стёртых до мяса там, где металл и верёвки въедались в кожу.
Он замер на долю секунды - так, словно впервые по-настоящему увидел не просто «её», не свою добычу, не ту, над кем он властен, а живого человека, которому больно. И эта секунда повисла между ними, тяжёлая и странная, будто в комнате вдруг стало тише.
Потом он резко поднялся на колени, движения стали резкими, но в них уже не было прежней угрозы - скорее какая‑то торопливая, неуклюжая решимость. Он потянулся к оковам, пальцы дрогнули, будто он сам боялся сделать ещё больнее, и начал осторожно, почти бережно снимать их, стараясь не задеть раны. С верёвками на ногах он возился чуть дольше, развязывая узлы, и каждый раз, когда Мира вздрагивала, он на мгновение замирал, будто прислушиваясь к её боли, как к чужому крику в темноте.
Когда последняя петля соскользнула, Мира не смогла сдержать всхлип. Это было не от облегчения даже, а от того, что тяжесть, которая столько времени держала её, наконец исчезла - и тело вдруг стало чужим, непослушным, дрожащим от свободы, которая пришла слишком поздно и слишком резко.
Она опустила руки, и они безвольно легли на живот, будто она хотела прикрыть себя, спрятать эту внезапную уязвимость. Потом, не в силах держаться прямо, она медленно, неловко повернулась на бок, свернувшись калачиком, как ребёнок, который ищет хоть каплю безопасности. По щекам катились слёзы, но теперь это были слёзы не только страха - в них смешалась и усталость, и недоверие к тому, что путы больше не держат, и какой‑то горький, болезненный стыд за то, что она вообще позволила себе надеяться на эту секунду покоя.
Дамиан отложил оковы в сторону, и звук металла, глухо ударившегося о пол, прозвучал неожиданно громко. Он смотрел на неё сейчас не как охотник, а как человек, который вдруг увидел, что сломал что‑то очень хрупкое, и теперь не знает, что с этим делать.
- Не трогай меня, - прошептала Мира, голос был хриплым, почти беззвучным, но в нём была такая твёрдость, какой раньше не было. - Пожалуйста... просто не подходи.
Он не двинулся. Только сжал кулаки, будто боролся с каким‑то внутренним порывом - то ли броситься к ней, то ли, наоборот, уйти, чтобы не видеть этого.
- Я не... - начал он, и сам оборвал себя, будто слова застряли в горле. Потом тихо, почти себе под нос, добавил: - Я не хотел, чтобы было так больно.
Мира не ответила. Она лежала, сжавшись, и смотрела в одну точку на кровати, не на него. Не потому что не слышала, а потому что если она сейчас поднимет глаза, если увидит хоть намёк на раскаяние в его взгляде, она может сломаться окончательно.
А в комнате снова повисла тишина - но теперь она была другой. Не той звенящей, напряжённой тишиной, когда каждый вдох казался вызовом, а какой‑то измученной, выжженной. И в этой тишине оба понимали: что‑то только что изменилось. Не исчезло, не стало лучше - но сдвинулось с места, как тяжёлый камень, который долго лежал на одном месте и вдруг покачнулся.
Дамиан замер на мгновение, будто сам не верил, что делает это - что уходит. Потом резко поднялся, схватил с пола одежду, натянул её почти на ощупь, не глядя по сторонам. В движениях не было прежней хищной точности - только рваная, злая спешка, будто он пытался убежать не из подвала, а от самого себя.
Не забыв запереть дверь на ключ, он постоял секунду у порога, прислушиваясь к тишине за спиной. Он знал: в таком состоянии Мира не сможет даже встать, не то что бежать. Раны, слабость, страх - всё это держало её крепче любых цепей. И всё равно он повернул ключ. Не ради безопасности. А чтобы поставить между ними ещё одну стену.
Поднимаясь по лестнице, он с глухим стуком задвинул тяжёлый засов, отрезая подвал от остального дома. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, глухим эхом, и с каждым шагом внутри нарастало что‑то острое, колючее - то, что он столько времени старательно прятал под маской холодной уверенности.
Едва толкнув дверь кабинета, он влетел внутрь и замер на секунду, словно мир вокруг вдруг стал чужим, тесным, невыносимым. А потом что‑то внутри него сорвалось.
С яростным рыком он смахнул со стола всё, что там стояло: бумаги разлетелись по полу, стакан с треском ударился о стену и рассыпался на осколки, рамка с фотографией - старой, почти выцветшей - упала и треснула. Дамиан не видел этого. Он видел только свои собственные руки, эти же самые руки, которые только что снимали оковы, а до этого их застёгивали. И от этого понимания становилось только хуже.
«Я понял, что я одержим ею. Я больной человек, с искалеченной душой, который видел, чего многим и не снилось. Я законченный психопат, который повернут на убийствах тех, кто перешел черту. А еще я одержим ею. Моей музой»..
- Чёрт... - выдохнул он, хватаясь за край стола, будто только так мог удержаться на ногах. - Что я делаю... Что я с ней делаю...
Он обвёл взглядом разгромленный кабинет, будто искал в нём хоть что‑то, что могло бы объяснить ему самому, как он дошёл до этого. Как одержимость, которая когда‑то казалась ему силой, теперь тянула его на дно, заставляя делать вещи, от которых самому становилось тошно.
- Я не хотел... - прошептал он, и эти слова прозвучали почти жалко, непривычно тихо для его голоса. - Я просто хотел, чтобы она... чтобы она была только моей. Чтобы никто другой не смел на неё смотреть. Чтобы она смотрела только на меня.
Но теперь, среди разбросанных бумаг и осколков, эта идея казалась не величественной, а уродливой. Как трещина, которая разрастается, пока ты не видишь.
Он резко провёл рукой по лицу, стирая с кожи остатки этого безумия, и вдруг замер, услышав собственный голос, прозвучавший внутри, как чужой: «Ты сломал её. Ты стёр её до крови, чтобы она смотрела на тебя. И теперь она даже не может поднять голову».
Дамиан медленно опустился в кресло, но тут же снова вскочил, не в силах сидеть спокойно. Он метался по комнате, как загнанный зверь, то останавливаясь у окна, то снова возвращаясь к столу, будто искал какой‑то выход, какое‑то слово, которое могло бы всё исправить. Но слов не было. Были только осколки. И тишина внизу, в подвале, которая теперь давила на него сильнее любого крика.
- Маленькая моя,малышка - черт,какой же я идиот,как я мог.
---------------------
★★
Мои хорошие, ну как вам глава, понравилась? Если да, поставьте ЗВЁЗДОЧКУ, пожалуйста. Надеюсь, у вас всё хорошо.Мой телеграм‑канал - mialore 💋.Напишите в поисковике ТГ, и он вам найдёт.Также жду ваши комментарии, очень‑очень сильно.
Люблю вас, мои заи ❤️