Глава 1
В моей руке дрель, с помощью которой я ввожу перпендикулярно ноге железную спицу сквозь кожу и кость. Ничего нового – обычный день травматолога.
Проснувшись позже чем обычно, я устало зевнул, разделяя последние беспечные минуты предстоящего дня. Моя рука по привычке потянулась к краю кровати, нащупывая знакомую черную оправу очков с квадратными линзами, без которых за последние годы я не мог увидеть ничего дальше собственных колен. Серая квартира предстала мне во всех её бесцветных «красках»: холодного цвета удушающие обои в цвет моих пепельных глаз, безжизненный письменный стол, за которым я чаще завтракал и ужинал, чем учился или работал, – это и понятно, ведь университет я окончил, как пять лет назад, теперь же моим лучшим учением была практика, – очертание скрипящей коричневой кровати и деревянный шкаф с вещами, на выбор которого при обстановке квартиры я не потратил больше десяти минут.
Взглянув на свое вечно задумчивое выражение лица в зеркале и после употребив поздний завтрак, я выбежал на улицу, поразившись своей догадливости накинуть в последний момент угольного оттенка пальто. Погода нынче обманчива: солнце словно светит ярче, чем летом, но температура воздуха едва ли доходит до тринадцати градусов.
Оставив машину у парка, я впопыхах пробирался на другой его конец, прямиком к белоснежному зданию под названием «Больница №7». После двух ночных смен меня ждал приятный сюрприз – два дня выходных. Мне хватило одного, и вторым я решил, что не воспользуюсь: других врачей моего отделения ждали серьезные операции, зато мои палаты опустели, поэтому я посчитал своим долгом выйти на работу до одиннадцати утра, чтобы успеть провести во всех палатах дообеденный обход, а после заняться помощью медсестрам с перевязкой послеоперационных больных и приемом пациентов.
По моим расчетам, я уже опаздывал, – время было 10:46, – поэтому шагал аккуратно, но очень, очень быстро. Холодный осенний ветер поднял в воздух упавшие сухие пожелтевшие листья. Лучик солнца отразился в стеклах моих запотевших очков, которые я по пути к больнице спешно протирал.
Сегодняшним поздним вечером мне следовало навестить человека, направившего мою судьбу в сторону медицины, – мою мать. Женщина с серьезной травмой позвоночника либо погибает при родах, либо всю оставшуюся жизнь находится в заточении, прикованной к инвалидному креслу. Мой отец погиб, когда мне не было еще шести лет. Когда началась школьная жизнь, я приходил домой и весь оставшийся день вместо выполнения домашнего задания и беззаботных ребяческих прогулок с друзьями помогал маме в домашних обязанностях: в приготовлении макарон, – это было единственное блюдо, которое получалось у меня лучше всего, – и уборке нашей бедной комнатушки. Неспроста мои плечи и руки всегда были так широки: я сам с шести лет возил инвалидную коляску, на которой сидела мама.
Внезапно в меня что-то врезается сзади в область правового бедра. Спешно я одеваю очки и вижу мальчишку на самокате.
– Нельзя осторожнее?! – произношу я и ребенок трех лет с золотыми волосами и ангельски-голубыми глазами сжимается от испуга и отводит взгляд от смущения.
Легкая рука, на пальцах которой я разглядел маникюр белого цвета, хватает крошечную ладошку проказника. Мама мальчишки – девушка с бледной кожей, почти черными искрящимися глазами-пуговками и темно-коричневыми волосами – одаривает меня сердитым и разочарованным взглядом. Разочарованным во мне. Признаться честно, я бы ни за что не поверил, что у этой худенькой и юной дамы есть ребенок, если бы при мне мальчишка неуверенно, одними губами, не произнес слово: «Мама».
Не сказав ни слова, брюнетка хватает свободной рукой синий самокат и бежит вперед, таща растерянного проказника за собой. Они так свободно и весело пробегают зигзагом сквозь черные фонарные столбы, установленные с левого бока от тропинки парка, уже не вспоминая ни о случившейся ситуации мгновение назад, ни о мне. Я слышу лишь искренний смех мальчика и вижу улыбку на лице у его мамы.
Потеряв пол минуты, я сворачиваю на другую дорожку, решая пройти к больнице другим путем.
***
– Добрый день, Даниил Львович! – здороваются со мной две медсестры, которые в перерыве между процедурами и перевязкой пьют черный чай с лимоном вприкуску с трюфельными конфетами, подаренными пациентами.
– Добрый, – киваю им в ответ, – Что обсуждаете?
Я прохожу дальше по ординаторской и замечаю в руках у медсестер – Людмилы Васильевны и юной Лизоньки, как все её здесь называют, – фотографии, сделанные на профессиональный аппарат. На них изображены молодожены: мужчина в сером костюме, аккуратно причесанный и побритый, держит крепко за руку свою жену, светлые волосы которой собраны в пучок, из которого, кстати, торчит веточка белой гепсофилы. Приталенное белое платье с прозрачными рукавами выглядит аккуратно и нежно. Ах, сколько денег потратила пара лишь на внешний вид!
– Катюша моя то замуж вышла на той неделе. Вот, я и распечатала свадебные фотографии, чтобы показывать было удобнее, а то в вашем этом смартфоне изображение маленькое-премаленькое – ничего не увидишь.
Я щурюсь, чтобы рассмотреть следующую фотографию. Блондинка, точь в точь юная Людмила Васильевна, радостно улыбается и смотрит на мужа. На весь лист А4 запечатлены их счастливые яркие лица.
– Какие они красивые… – Искренне произносит Лизонька. Её зеленые глаза сияют, а тонкие розовые губы расплываются в улыбке.
– Пора бы нам и Даниила Львовича женить. – Резко и невзначай произносит мама молодой пары, от чего я и Лизонька краснеем.
– Не в жизни хирурга, Людмила Васильевна, – отвечаю я, поправляя очки. Уже снял легкую осеннюю куртку и надел белый халат.
– Снова ты отрицаешь любовь, Даня.
Абсолютно не изменившись в лице, я едва приподнимаю брови.
– А вы технологии. С этим ничего не поделаешь.
***
—Ах, какой солнечный день! Жаль, что в свадьбу Катюши шел дождик, – произносит Людмила Васильевна, перевязывая руку парню-студенту, поступившему неделю назад.
– Да что уж там, как сентябрь начался, весь мир погрузился в тьму туч пасмурного неба, – подхватывает тему Лизонька, обрабатывая шрам на пальце ноги бабушки, которая три дня назад случайно наступила на осколок разбитой вазы, – Но сегодняшнее солнце и вправду радует! Спустя две недели оно нас снова навестило.
Я, поправив очки, устремил все свое внимание на пациенте. Яркие лучи, пробивавшиеся сквозь окно перевязочной, лишь затмевали взгляд, мешая сосредоточить его на торчащих из руки железных спицах. Парень, которого я перевязывал, поступил вместе со своим другом студентом. В начале первого курса в них вселился дух осеннего обострения, и, дабы стать популярными и крутыми в глазах ровесников, они решили сделать сальто, надеясь на свою «врожденную» удачу и ловкость. Но она их заметно подвела, оставив от себя две переломанные правые руки со смещением. «Ладно хоть не сломанные череп и позвоночник» – подумал я, обрабатывая местечко возле торчащих металлических стержней, необходимых для фиксации костных отломков.
– Срочно в приемное отделение, – открыв дверь, произносит администратор травматологии, глядя мне в глаза, – Поступила девушка с внутренним переломом ноги. Её сбила машина недалеко от парка рядом с больницей.
Медсестры кивнули мне, что означало: «Мы закончим, иди». Я вышел из перевязочной, еще не подозревая, как удивлюсь прибывшей пострадавшей.
***
– Где мой ребенок?! Он в порядке?! Ответьте мне наконец! – услышал я обеспокоенный женский крик, когда двери лифта открылись на первом этаже.
На медицинской каталке лежала юная девушка, с которой уже сняли серое приталенное пальто. Её бледное лицо стало еще белее от беспокойства и растерянности. А ведь всего лишь час назад я наблюдал, как её шоколадные волосы развивались по ветру, а глаза ребенка, которого она держала за руку, становились счастливее.
– Ваш муж его забрал. У вас болевой шок, поэтому вы не помните этого. Сейчас придет дежурный врач и… А вот и он.
Знакомая работница скорой помощи поздоровалась со мной и с её уходом я осмелился посмотреть в глаза, которые запомнились мне осуждающими и разочарованными. Сейчас они были круглыми от удивления.
– На рентген – дал я команду медбрату, а сам пошел подготавливать кабинет. Администратор по пути осведомила меня, что машина проехалась прямо по ноге пациентки. «Чудом перелом закрытый» – с её слов.
Это было неожиданно и страшно. Страшно от того, что какой-то час назад человек беззаботно бегает по парку, а теперь лежит под рентгеновским аппаратом. Когда прибывает пациент – это одно; когда прибывает пациент, которого ты видел счастливым некоторое время назад – совсем другое. Со временем привыкну.
– Снимок пришел, – позвал меня к себе другой медбрат, сидевший за компьютером в соседней комнате приемного кабинета. – Поступившая – Аксакова Лилия Александровна, 23 года, перелом большой берцовой кости в области чуть выше правой лодыжки.
На рентгеновском снимке я оценил смещение.
– Нужна операция. Оставляем до завтра? – спросил медбрат, произнося в слух мои мысли.
Я кивнул.
– Пусть медсестра спросит про возможные причины переноса операции: девушка молоденькая, – произнес я как раз в то время, когда Лилию привезли с рентгена в кабинет.
Волнение, непонимание и страх – всегда заметны на лице поступивших людей.
– Скажите же мне, что со мной! – однако в характере девушки еще присутствовала оправданная требовательность. Она схватила руку медсестры, которая помогала вести каталку, и, подняв голову, пыталась вырвать из её уст информацию.
Как её лечащий врач, я должен был взять ситуацию в свои руки.
– Ну что, Лилия Александровна, – называю я незнакомку впервые по имени, ощущая странные чувства внутри. Все от того, что наша первая встреча прошла не в очень дружелюбной форме, – Перелом у вас красивый: верхний отломок большой берцовой кости смещен влево. Виднеется пара осколков, которые необходимо убрать при операции. Предположительно операция пройдет завтрашним утром.
– Операция? Меня положат в больницу? – тон её голоса с каждым словом становился только громче и громче.
Мои брови приподнялись.
– При таком переломе это естественно.
– Мне нельзя! У меня дети! – принялась снова кричать она.
– Ваш ребенок доставлен вашему мужу. С ним все в порядке, Лилия.
– Как вас зовут?
Я не ожидал такой смены темы.
– Даниил Львович – хирург-травматолог, ваш лечащий врач.
– Даниил Львович, я преподаватель русского языка и литературы в пятых классах! У меня дети, которые останутся без учителя! У них только начался учебный год, а уже смена преподавателя… Вы хоть представляете какой это стресс для детей, которым до этого вел все уроки лишь один человек? – в её глазах пылал огонь. Лилия во время нашего разговора приподнялась от ярости на локти, готовая тут же слезть с кушетки, дабы вцепиться мне когтями в волосы и оторвать их, будто тем, кто виноват в ДТП, был я.
– Успокойтесь. Мы можем вас отпустить, но тогда у ваших детей будет учитель без ноги.
– Господи, я самый плохой классный руководитель… – брюнетка меня словно не слышала. Она устало хлюпнулась на спину, устремив свой взгляд в потолок.
Медбрат, сидевший за компьютером, стыдливо посмеялся.
– По моему, пятиклассники не будут задумываться об испытываемом стрессе, – в его карих глазах был заметен блеск ностальгии по школьным годам. – Не переживайте, у вас впереди еще как минимум три с половиной года, чтобы поднять планку до самого лучшего классного руководителя когда-либо.
Неожиданно девушка снова соскочила. На локти, естественно.
– Почему вы говорите три с половиной года? Разве не три года и 8 месяцев?
Чаще всего люди, попавшие в больницу, печальны и бессильны. Эта же пациентка вела себя яростно и была полна энергии. Я настолько испугался, что она могла всерьез встать на ноги и получить очередную волну болевого шока, что, не задумываясь, схватил её за хрупкие плечи и нагнулся, заглянув в обеспокоенные глаза.
– Лилия Александровна, сосредоточитесь на своем здоровье, пожалуйста, – произнес я, – Мы сделаем все возможное, чтобы ваше лечение прошло быстро и легко, но для этого нам нужна ваша рациональность и готовность принять свое положение.
Её приоткрытый от недоумения рот закрылся, она спокойно кивнула. Медбрат посмеялся. Чего это он?
– Оформляй в мою палату. – Бросил я ему и уже хотел пройти в подготовленный кабинет, как мою руку схватила светловолосая медсестра возрастом чуть младше Людмилы Васильевны. Её звали Варвара Алексеевна.
– Нельзя делать операцию по женским причинам. Переносим на неделю, – едва слышно произносит Варвара Алексеевна.
Нет. Нет, неделя – слишком долго для такого перелома. С ним можно прожить ночь, но неделю уже тяжело. Однако операцию делать запрещено – высокий риск открытия кровотечения. Я поправил очки и принялся потирать переносицу. Я могу попробовать вправить кость, но это не так просто, учитывая количество осколков, но так я хотя бы могу придать кости более устойчивое положение и зафиксировать его спицами. Однако до этого мне не приходилось этого делать, но я был уверен, что опыта у меня уже имелось достаточно.
Взглянув на часы, я вспомнил, что у глав врача травматологического отделения сегодняшняя операция должна была закончится пол часа назад. Мне нужен был лишь совет. Для уверенности.
***
«Можем попробовать, Даниил» – ответил мне Анатолий Валерьевич, знаток своего дела и мужчина огромного ума и сердца. Главный врач отделения обладал крепкими руками, достаточно высоким ростом, мудрыми глазами и непоколебимой рассудительностью. Гений хирургии, травматологии и ортопедии – в общем, человек, которым я восхищался и к знаниям которого я стремился с тех пор, как попал в больницу №7.
Несмотря на усталость после утренней серьезной операции на позвоночник Анатолий Валерьевич беспрекословно решился оказать помощь пациенту вместе со мной. Работа врача всегда требует много сил и терпения. У тебя нет определенного графика: одним днем вообще нет операций, следующим вообще нет времени на обед и сон – трудимся и помогаем людям двадцать четыре часа в сутки. Слабакам тут места нет.
Мы провели два часа в приемном кабинете и еще два часа в операционной. Операции не было – Лилие было тяжко переносить постоянные перевозы с приемного в рентгеновский кабинет, зато в операционной всегда под рукой был рентгеновский аппарат, что могло сэкономить наше время и силы пациентки.
– Дайте мне руку, пожалуйста, – попросила брюнетка у медсестры Варвары Алексеевны, когда мы сделали ей обезболивающий укол и были готовы начинать вправлять кость. Первое движение – самое больное, так как ледокоин начинает свое полное действие лишь через некоторое время. Однако стерпеть это можно и учительница пятых классов с этим достойно справилась.
На удивление Лилия Александровна действительно взяла себя в руки и вела себя сдержанно и спокойно, пока мы проводили необходимые махинации с её лодыжкой. Она выдержала четыре часа на ледокоине, без анастезии. С моего лба под конец дня текла капелька пота, мышцы рук пылали, пульсация раздавалась в голове. Но самое главное – несмотря на огромное количество осколков мы совместными усилиями с Анатолием Валерьевичем придали обломкам кости более безопасное расположение , зафиксировали его металлическими стержнями.
– Что вы собираетесь делать с этой дрелью? – спросила Лилия, снова бросая на нас возмущений взгляд своих карих глаз.
Я взглянул на её лицо спустя долгое время, так как до этого был занят исключительно её хрупкой лодыжкой. Лилия Александровна не выглядела испуганной, но её губы были плотно сжаты, под левым глазом виднелся мокрый след от уставшей слезы. Ни один женский крик не был услышан с тех пор, как мы принялись за работу. Вот оно – педагогическое терпение.
– Мы сейчас аккуратно зафиксируем ваши обломки с помощью спиц.
– Подождите, это как… – начала она.
К ней подошла медсестра и подарила девушке успокаивающую улыбку.
– Лягте, Лилия. Лягте, – с этими словами она уложила пациентку.
Медбрат уже «сверлил ногу», когда брюнетка вновь произнесла:
– Господи, никогда в жизни не думала, что сумею ощутить, как мне сверлят кости. Простите, просто это очень… Непривычно.
Мы с Анатолием Валерьевичем усмехнулись, обменявшись взглядами.
В девять вечера закончился мой рабочий день. Укутавшись в свое пальто, я вышел на свежий воздух, который сразу же заставил мои щеки и нос покраснеть, а очки запотеть. Достаточно морозно для середины сентября. Я сел на одинокую скамейку посреди аллеи, по которой шел сегодня утром. Слева от меня стояли в ряд высокие фонари, освещавшие теплым светом засохшие желто-оранжевые горы листьев. Я сидел в полной тишине, рассуждая над совпадением сегодняшнего дня. Давящая тяжесть в голове и груди забирала последние силы. Однако рано для сна. Мне следовало сегодня еще навестить самого важного человека в моей жизни.
***
– Привет, мам,– произнес я, нагнувшись, чтобы обнять мамины нежные плечи. Она к моему приходу поставила чайник.
– Привет, сынок, – её слабая ладонь потянулась к моей щеке, – Ты такой уставший…
– Мам, это моя работа, – отвечаю я, пока глаза осматривают её, сидящую в инвалидной коляске.
Оранжевого цвета свитер, который я подарил ей на прошлой неделе, теплые черные штаны и шерстяные носки. Мама стремится не простужать ноги, которые с моего рождения даже не чувствует. Светло-русые, частично седые волосы заплетены в привычную косу, носогубные морщины углублены, а печальные глаза слабо прикрыты.
– Я принес торт и печенье, – пройдя вглубь ее темной и тихой квартиры, поставил пакеты с едой на кухонный стол. Естественно, помимо сладостей я прихватил полезные продукты: коробку яиц, пакет молока, буханку цельнозернового хлеба и две пачки творога.
Признаться, мне с каждым разом труднее смотреть в её родные глаза, которые день за днем затухают все больше и больше. После смерти отца ничто не может развеселить мою маму. Кроме меня. Я стал её единственным помощником и надеждой.
– Что интересного случилось в мире, пока я работал? – сразу же назрел вопрос, когда я увидел на её телевизоре, стоявшем поверх небольшого холодильника, включенный канал с новостями.
Мама, задумавшись, свела к переносице свои поседевшие брови. Спустя минуту её лицо заиграло, так как она кое-что вспомнила:
– Девушку ж сбили сегодня!
Я словно очнулся. Словно вспомнил, что сегодняшнее происшествие случилось не только в моем мире. Мне почему-то было тяжело думать об этом. Да, я знаю, что в жизни с людьми случается всякое, я же врач. Хотелось одновременно взглянуть на видео с ДТП, но также и не видеть его никогда.
Я принялся класть молочку в холодильник.
– Ой, сынок, ты меня этим творогом уже закормил.
– Тебе нужен кальций и белок для укрепления мышц и костей.
– Ой, да брось ты! – мама махнула рукой. – Моим иссохшим костям уже ничего не поможет. Ты бы лучше свои поберег! А я, дай бог, до внуков доживу и со спокойной душой в гроб…
Отвечаю ей сердитым взглядом. Слушать не могу, когда она говорит такое.
– Вот, Дань, смотри! Снова показывают.
Её серые мудрые глаза устремились к телевизору. Мои следом тоже.
«Сегодня, 14 сентября, на перекрестке улиц К. и М. сбили девушку,» – на экране телевизора появилась запись с камер, расположенных в 30 минутах ходьбы от аллеи осеннего парка. Я сразу узнал знакомый силуэт Лилии и её мальчишки. Перед тем как ступить на дорогу, молодая мама поворачивает голову влево, крепко держа белокурого сынишка за руку. Убедившись в отсутствии приближавшихся машин, она делает шаг вперед, – «Водитель синей Киа Рио, появившийся из-за скрытого от глаз девушки поворота, ехал со скоростью 100 км/ч при разрешенной 60.» – Его машина виднеется на краю изображения – «Пострадавшая – 25-ти летняя Лилия Аксакова, спасшая своего трех летнего ребенка от участия в ДТП» – Синего цвета автомобиль гонится по улице. В последний момент девушка отталкивает своего ребенка в сторону, но не успевает отойти сама. Мальчик, потеряв равновесие, падает на спину, когда машина проезжается прямо по правой ноге его матери. Не остановившись, водитель едет дальше, словно мгновение назад не сбил человека.
По моей коже пробегают мурашки, что, кстати, на редкость у врачей. Именно такая реакция показывает недостаток моего профессионального опыта.
– Ох, бедняжка! – произносит мама.
Я ухожу в коридор снять пальто.
***
– Ой, Дань, когда я была также молода, как ты, – лицо мамы озаряет улыбка, когда она вспоминает о прошлом, – Мне хотелось брать от жизни всё! Работать днями напролет, так, что ноги отваливались, а после проводить долгие вечера в обнимку с твоим отцом. И сил ведь на всё хватало! Я и готовила, и убиралась, и за модой следила. Знаешь, у меня был любимый красный шарфик в горошек, который мне подарил твой отец на нашу годовщину. – Она вновь задумалась, глаза её выдавали грусть, – Поверь, в 30 лет жизнь только начинается…
– Я думал так говорят только о юности, – я сделал первый глоток самого вкусного черного чая – с молоком и мятой.
– Дань, ты так говоришь, как будто старый! – возразила мама мне. —Ты сейчас наоборот в самом рассвете сил. Вон какой красавчик! – Она протянула руку к моему плечу, чтобы погладить его, – Еще и умный.
– Я весь в маму пошел.
– Точно нет. Это у Левы были большие мозги и огромный потенциал, а я так… Ходила рядом, да целовала его.
Встал, чтобы размять ей шею. Оттого что ей приходится вечно находиться либо сидя, либо лежа, она у нее часто затекает.
– Точно, я же нашла твой выпускной альбом. Поди в зал, возьми. Он лежит в серванте справа.
Открыв ящик старого темно-коричневого серванта, который я давно предлагал маме заменить на современный и не такой дряхлый камод, – она очевидно отказывалась каждый раз, – я сразу наткнулся на сборище школьных фотографий. Ностальгия заключила меня в свои объятия, когда я заметил фото молодого тестостеронового мальчишки ростом под два метра, чьи кудрявые волосы небрежно лежали на голове, его серые глаза блестели, на лице застыла ехидная улыбка, которой он намеренно хотел совратить всех девочек в школе. Руки по-ребячески убраны в карманы штанов, очки еще не прописаны. Мальчишку зовут Даниил Львович.
– А вот твоя первая любовь – Маша Тимофеева, – мама тычет пальцем на светловолосую девушку с огромным слоем макияжа на лице и заколками в волосах. – Напомни, почему вы после школы разошлись? Вы же так дружили хорошо…
– Любовь в современном мире не так важна, мама.
– Чушь, да чепуха! Ты значит просто не любил еще по-настоящему!
– Любил. Медицину.
Мама цокнула, а я рассмеялся.
– Нельзя так, Даниил! Нельзя! – воскликнула мама, пока я мыл посуду. Честно, все это мне сильно надоело.
– Да что вы все заладили сегодня со своей любовью! – Мои эмоции рвались наружу. Голос повысился. Я стукнул мыльной ложкой по тарелке, – Я люблю свою работу, люблю то, чем я занимаюсь, и мне этого достаточно. Я не хочу любить так, как ты. Так, чтобы потом всю жизнь страдать!
Я говорил это так громко, как только мог, словно желал, чтобы это услышал весь мир. Сердце забилось быстрее – я никогда ранее не позволял себе повышать голос. Появилась отдышка и я взглянул на мать. Она сидела, будто сжавшись в комок, и не смотрела на меня – её взгляд был направлен в пустоту, в непонятное никому пространство. Мне стало ужасно совестно, я не имел права кричать на нее и упрекать за то, в чем она не виновата. Однако я все равно это сделал и теперь должен извиниться.
– Прости. Я перегнул палку.
Не поднимая глаз, мама ответила. Медленно, протягивая каждое слово:
– Ты не виноват. Ты прав.
В первом часу ночи я ушел, хлопнув дверью.
***
На улице я остановился около подъезда своего дома. Противно моросил дождь, небо заполонили тучи, скрыв от человеческих глаз яркие звезды. Присев на старую – я бы сказал дырявую – скамью, я сложил на колени локти и уперся лицом в ладони. Ночью на свежем воздухе все ощущалось умиротворенным, несмотря на капавшие крупицы дождя. Ни единой души, лишь я и морось. С каждым вдохом дышать становилось легче, тяжесть дня уходила из моего организма, слившись с углекислым газом. Мне хотелось скрыться от мира всего, от моих эмоциональных неудач и внутренних противоречий. Однако эти твари продолжали лезть в голову, заполонять собой все мысли.
Я впервые испытывал такое странное чувство. Тяжело объяснить, но это было подобно ожиданию чего-то нового. Мне казалось, что скоро все изменится. Как – вопрос другой, но я не ожидал ни хорошего ни плохого. Ночь вскоре закончится и тогда с приходом солнца все прояснится.
***
Следующим утром я проснулся как никогда бодрым, чего вообще не ожидалось. Яркие лучи солнца пробирались сквозь окно, от ночного дождя остались лишь мокрые следы от луж.
Ноты спирта, йода и хлорки – родные ароматы встретили меня с порога больницы, когда я пришел на работу без пятнадцати минут восемь. Сегодняшним днем ни у кого из врачей не было операции – редкость за последнее время, если считать, что как раз таки у многих в этот период начиналось осеннее обострение.
Итак, мои палаты находились под номером шесть и семь, женская и мужская соответственно. Пока первая из них пустела, пригревая у себя лишь одну пациентку, вторая же была полностью забита. Именно в нее я зашел в первую очередь и ожидаемо увидел, как двое мужиков учили студентов, у которых были сломаны по одной руке, играть в карты «правильно».
– Ты зачем шестерками ходишь? – начал наезжать один из представителей старшего поколения.
– Так это ж самые маленькие. Их сливать быстрее надо! – поступил неубедительный ответ одного из парней.
– Сливать ты говно в унитаз будешь, а здесь извилинами шевелить надо. Колода закончилась, а тебе надо, чтобы противник забрал карты. Зачем тебе бита в конце игры?
– Ууу, так он еще козырную кинул, – подхватил второй мужик.
– Дебилы, дебилы… Сидите больше в телефонах своих и умения думать совсем лишитесь! – Добавил «главный учитель», разочарованно мотая головой в разные стороны.
Я постучал по двери, чтобы привлечь к себе внимание пациентов.
– Доброе утро! Без оскорблений в моей палате, пожалуйста. Я сколько раз вам говорил, что играть в азартные игры в нашей больнице запрещено?
– Даниил Львович, ну мы ж не на деньги играем! Дайте хоть молодое поколение вразумить, – ответил «главный учитель». Это был крупный мужчина, обладатель большого пуза и огромного количества родинок на его полысевшей голове. Крепко сложен, высок ростом, особенно выделялся его широкий нос, заполонивший собой большую часть лица. По обыкновению, он сидел в уже потной белой майке и светил своими золотыми зубами. В общем, он был человеком, решившим, что на своем жизненном пути уже повстречал и преодолел всевозможные трудности, поэтому имел абсолютное право вести себя слегка по-хабальски. А может это и правда, кто знает. Я лишь знаю, что с переломом ноги Михаил Иосифович столкнулся впервые.
– В таком случае и меня попытаетесь вразумить? – на моем лице блестела улыбка, глаза осматривали состояние пациентов. Было радостно видеть, что теперь они не жаловались на боль, а интересовались другими более приятными вещами.
– Ну, это вы уж загнули! – несмотря на мой возраст, Михаил Иосифович относился ко мне как к врачу более чем уважительно, что не могло ни радовать.
Осведомившись о состоянии каждого, я покинул полную жизни палату под номером семь и зашел в следующую дверь. Среди шести кроватей была занята лишь одна. Лилия смело разлеглась на всю её ширину, но перебинтованная нога оставалась лежать на шине – после медицинских вмешательств конечность сильно отекала. Подперев правой рукой голову и захватив в свои зубы карандаш, Лилия лежа… Решала кроссворд?
– Доброе утро, – стоя в проеме, я повторил свои действия: легонько, теперь немного тише, постучал по двери с цифрой шесть, обращая внимание девушки на себя.
Совсем не ожидав увидеть меня, она вздрогнула, принялась поправлять слетевшее чуть ли не до пола одеяло и выплевывать карандаш изо рта, прямо как ребенок, которого спалили за совершением чего-то непристойного.
– Доброе, – произнесла она впопыхах, я же прошел и сел на соседнюю от нее кровать. Расставив локти на колени, подперев ладонями голову, – это была одна из моих любимых поз, – я заглянул в журнал, который держали хрупкие руки Лилии.
– Протеин.
– Что? – переспросила девушка.
– «Основная составная части организма», 7 букв. Протеин.
Кажется, я застал девушку врасплох: она вовсе покраснела и растерялась, видно не хотела, чтобы кто-то знал о её престарелом увлечении – решать кроссворды. Её лицо приняло выражение совсем серьезное и даже неестественное. Она еще секунду пялилась на меня своими коричневыми глазами, но после рассмеялась и закрылась от меня ладонями. Я не мог не улыбнуться в ответ.
– Простите, я веду себя прямо как ребенок.
– Да что вы, дети кроссворды не решают.
– И то верно, – ответила Лилия, и, наконец, её лицо стало живым и радостным.
Переведя взгляд на её ногу, я спросил:
– Как ваше самочувствие? Знаю, что нога ночью вероятно болела – это естественно при переломах.
Непроизвольно просачивающаяся сквозь гипс кровь привлекла мой взгляд.
– Да, вы вновь правы. Мне с утра сделали обезболивающий укол.
Мои пальцы нащупали в кармане халата две металлические вещицы.
– Это, – я перевел многозначительный взгляд на стержни в руках, – Лилия, мы поставим вам при операции в следующий понедельник. Это внутренние спицы, которые будут сдерживать вашу кость до тех пор, пока она не заживет и не окрепнет до конца. Приблизительно – год.
– Господи, все правда настолько плохо? – её глаза приобрели такой расстроенный вид.
– Лилия Александровна, вы должны радоваться, что при такой ситуации вы остались с внутренним переломом лишь одной кости! Да, осколков много, но это не беда. Обещаю, через три недели мы выпишем вас из больницы.
– Да?
– Да.
– Хорошо.
– Через два часа по расписанию начинается перевязка. Попросите медсестер и они привезут вам коляску. Не вздумайте сразу брать костыли – вы можете по привычке случайно опереться на больную ногу.
Девушка уверенно кивнула.
– Так, я задам вам пару вопросов, хорошо? – Поправив очки, спросил я.
Снова кивок.
– У вас есть проблемы с сердцем?
Лилия покачала головой справа налево.
– Вы принимаете сейчас гормональные препараты?
Брюнетка задумалась, отвела взгляд.
– Нет.
– Хорошо, принимали?
– Принимала, давно.
– Насколько?
Она вновь посмотрела на меня, едва заметно ее глаза прищурились.
– С рождением ребенка.
– Вы теряли когда-нибудь сознание? Проблемы с сосудами, нервами и дыхательным аппаратом?
– Нет, нет и нет. А хотя… – Её лицо заиграло, ведь она что-то вспомнила. – Знаете, вчера у меня было сильное помутнение сознания. Я даже спорила с красивым врачом одной больницы и хотела сбежать от него на больной ноге. А теперь думаю, как же я была глупа…
Я издал смешок в ответ на нарочно шуточный тон её голоса.
– Не переживайте, Лилия. Один из пациентов даже однажды прокусил мне руку.– Произнес я также легко.
Брови брюнетки радостно взлетели, глаза округлились и засверкали.
– А, так мне есть к чему стремится!
Спустя пару секунд, она добавила, уже серьезно:
– Простите меня, правда.
– Простить за что? – я вопросительно изогнул бровь. Продолжил, сделав акцент на втором слове, – За нормальное поведение человека, попавшего в аварию?
– Да, простите меня, – она устремила взгляд вниз. Люди так делают, когда боятся сказать правду. – Простите за то, что подумала, что вы злой человек.
Я не ожидал этого услышать. Мы оба понимали, о чем говорили.
– И вы простите, – не мог не ответить я, – что дал повод сделать такой вывод.
Лилия кивнула, одобрительно моргнула и приподняла правый уголок розовых губ. Выражение ее лица надолго осталось в моей памяти. Вспоминая его, я вспоминаю и то, как в ту секунду во мне что-то поменялось, как я по-доброму склонил голову и кивнул в ответ, как я, выходя из палаты, широко улыбнулся, сам не понимая от чего, как я сразу ободрился и даже обрадовался солнцу, ослеплявшему мои теперь тоже светящие глаза.
***
Время подходило к полудню, а значит пора было начинать перевязку. Сначала отправились ближние к нужному кабинету палаты. Так как сегодня все врачи были свободны, и дежурили большинство из них, я присутствовал на перевязке только своих пациентов.
Я уже шел вдоль коридора, отвечая на сообщения в телефоне, как кое-что меня остановило. Рядом раздавался приглушенный звук кряхтений, ударов железа и резания бумаги, словно кто-то проходился металлическими ногтями по полу. Повернув голову, я заметил Лилию, сидящую на мягкой оранжевой скамье, какие находились в каждом отделении больницы. Девушка упорно пыталась достать здоровой ногой инвалидную коляску. Не прождав ни секунды, я подвинул нужную ей вещицу. Подхватив Лилию под плечи, – она была невероятно легкой и хрупкой, словно я держал в руках не человека, а фарфоровую куклу, – посадил в коляску, а после, посмотрев прямо в коричневые растерянные глаза, сказал :
– Лилия, мы с вами прекрасно понимаем, что вам еще тяжело вставать с больной ногой. Не бойтесь попросить помощи.
Девушка молча смотрела на меня.
– Здесь все добрые, Лилия. Самый злой и хмурый человек из всех – я, – улыбка сама появилась на лице, когда я произносил эти слова. – И вы успешно справились даже со мной.
Брюнетка обладала одним поистине волшебным мастерством: сначала делать вид, будто кто-то её стесняет, а потом резко и уверенно говорить следующее:
– Вообще-то я хотела, чтобы именно ВЫ мне помогли, – образ пугливого кролика испарился, вновь появился ехидный прищур и коварная улыбка, – Сидела, ждала вас в надежде ощутить, как ваши мускулистые руки поднимут меня, вцепившись в мои изящные плечи… Думаете, я не могу разыграть такую сцену, Даниил Львович?
Но я то знал, что не могла. Стоит помнить, что отломки кости правой лодыжки Лилии не были вправлены до конца и находились по сею минуту в смещенном положении. С болью, которую испытывала девушка, тяжело на полном серьезе отвлекаться на такие вещи как флирт и новые отношения – если считать, что у Лилии вообще есть ребенок. Её поведение – защитная реакция разума на нежелание показаться слабой даже в таком положении. Этот навык выработан у всех мам, которые для избежания грусти малыша скрывают собственные слезы и проблемы, подавляя тихие всхлипы подушкой.
Я рассмотрел бледное лицо.
– Зачем врать своему лечащему врачу, Лилия Александровна? Это моя работа, я хочу помочь, – наклонил свою голову вбок, указывая на кабинет, – Пойдемте на перевязку.
***
Когда я доставал ногу девушки из гипса, мне было не по себе. Я притаился, задержал дыхание и стал прислушиваться ко всему, будь то разрезание ножницами бинта, звук тяжелого цоканья костылей за дверью или хриплые подавленные вздохи брюнетки. Я ожидал очередного упрека «в стиле Лилии», брошенной колкой фразы или открытого подката. Однако девушка молчала, даже не жалуясь на боль, которую вероятно испытывала, когда я слегка повернул её лодыжку, чтобы протереть запекшуюся кровь. Она следила за мной, за каждым моим действием, из-за чего я ощущал себя учеником на экзамене под чутким надзором учителя.
– На самом деле, мне очень больно здесь находится, – резко начала Лилия, что я от неожиданности перевел взгляд на её лицо. Говорить она стала лишь тогда, когда из перевязочной вышли все медсестры.
– Мне кажется вы не единственная испытываете такие чувства. Не зря при выписке пациентов мы на прощанием желаем больше с ними не увидеться..
– Да, но… – глаза девушки казались задумчивы, она до крови кусала губы. – Но это очень тяжело.
– Вам сейчас не больно? – перебил я ее, когда заметил, что слишком сильно стал заворачивать её лодыжку.
– Больно. Но ведь физическую боль легче стерпеть, не так ли? – челюсть девушки была напряжена, дыхание сбилось, она зажмурила глаза. – Продолжайте, я потерплю.
Довез до палаты Лилию тоже я. Для меня было непонятным, почему она, являясь учителем, который вдобавок определенно любил свою профессию, имела проблемы с общением с незнакомыми людьми. Признаться, даже казался лестным тот факт, что у меня получилось расположить к себе девушку, если это еще можно было назвать эдаким. Что-то странное творилось в этой крошечной мудрой голове. Мне хотелось узнать правду, а не довольствоваться скрытым маской образом.
– Вам повезло быть в палате одной. Такое у нас редко.
– Вы считаете это везением? Мне кажется намного веселее жить с соседями, – тут я понял, что мои предыдущие догадки тоже были далеки от истины. С общительностью у Лилии не было проблем.
– Не думаю, что многие с вами согласятся. Даже ваши возможные соседи.
– Поживем и увидем. Давайте мыслить позитивно, Даниил Львович.
***
Был вечер. Работники столовой уже подали пациентам кефир с какой-то сахарной плюшкой, закончилось кварцевание палат, солнце зашло за горизонт. Небо вновь заполонили иссиня-черные тучи, вдалеке звучал гром.
Я практически засыпал, но было что-то внутри, заставлявшее меня думать и продолжать работать несмотря на отяжелевшие веки. Сегодня у меня ночная смена и я уже предвкушал, как проведу её, сидя на плоском, твердом стуле. Однако эта мысль не волновала меня так сильно, как все предыдущие разы.
Сам не заметил, как зашел в палату номер шесть и теперь решал кроссворд вместе с Лилией. Она звонко смеялась.
– Не поверите, сегодня единственный день за пять лет моей работы, когда не поступил ни один человек. Просто чудо какое-то! – Удивился я вслух.
– А я сегодня впервые в жизни решила три кроссворда подряд до конца. Магия неземная!
Я радовался этому. Радовался, что у нас обоих так сложилось. Я не сказал этого, но сегодня я еще впервые улыбался больше, чем за последние пять лет моей работы.
– Так, Лилия,– нахмурил брови. Посуровел взгляд. – Как ваш врач, я обязан это сделать. Спросить, как ваше самочувствие. Как ваше самочувствие?
– Боже, вы меня напугали! – клянусь, ее глаза блестели. – Терпимо, не переживайте.
– Вы же знаете, что необязательно терпеть, можно сделать еще один укол? Жить с непереставаемой болью может быть опасно для психики.
– Да бросьте! Мне каждый день в школе больно, когда я узнаю, что для детей Лермонтов и Ломоносов – один человек. Я даже думаю, что теперь некому разделить мою любовь к литературе, а ведь именно она научила меня жить, понимаете?
Мне стало стыдно, что за всю жизнь я прочитал в совокупности три книжки, не касающиеся медицины.
– Простите, уж не у врача мне это спрашивать, – продолжила она.
– Нет, я понимаю вас. Каждый учится жить по-своему: на своем опыте или на опыте, изложенном в рукописях. А может и все вместе. Я рад, что вы нашли себе советчика в книгах. Это здорово.
– Вы правда так считаете?
– Да, считаю.
Я заметил, что у нее была ямочка на правой щеке.
***
– Даниил Львович, как там ваша пациентка? – взволнованный взгляд Людмилы Васильевны заставлял меня смущаться. А я ведь лишь зашел в ординаторскую за чашечкой кофе.
– Отек есть и пока он сильный. Через четыре дня назначим точную дату операции. Пока что предположительно – следующий понедельник.
– Да, да… А что за интересную книжку вы с ней читали? – выражение ее лица было прямо таки как у маленькой девочки, которой мальчик подарил игрушку. Счастливое, застенчивое, но определенно что-то подозревающее.
Книжку?
– Вы про кроссворд?
– Ну если над ним вы сидели два часа, то да, про него, – Людмила Васильевна мне подмигнула.
– Простите, но на что вы намекаете? Я выполнил всю свою работу и пациенты не поступали. Вы сами прекрасно знаете, что я бы ничего не пропустил.
Она встала с кресла и подошла ко мне, причесав ладонью мои неряшливые волосы.
– Ой, Даня, да бросьте вы все про работу думать! Отдохните немного, выдохните, раз уж сама ситуация позволяет.
Отдохнуть? На работе? Выдохнуть?
***
Ночь – самое неоднозначное время. Для кого-то она может быть веселой, громкой и отрывной. Остальные проведут её в спокойном, успокаивающем разум и мысли сне. Это время, когда у тебя нет предписаний и обязанностей, ты сам распределяешь его, как тебе угодно. Я люблю бессонные ночи. Словно весь мир вокруг меня погружается в тишину и иногда даже пугающую безжизненность.
Ступая по коридору больницы, освещенному тусклой жёлто-зеленой лампой администрации, я не мог не взглянуть на спокойные лица мужиков, готовых убить молодое поколение за неумение играть в карты, на невинное лицо Лизоньки, спящей на стуле, и на обладательницу красивых коричневых волос, небрежно окутывающих бледную кожу лица. Лилия спала. Спала безмятежно, по-детски выпятив вперед нижнюю губу.
***
Утро вторника началось с восклицательного тона Лизоньки, отворившей дверь ординаторской:
– Представляете, в шестой палате походу королева лежит! Ей только что передали три больших пакета еды из разных дорогих ресторанов нашего города: там и грузинская, и японская, да даже вьетнамская кухня. Мне даже показалось, что эти пакеты пахнут дорогими духами! Но самое главное – букет из 51-ой красной розы…
Изначально я посчитал, что просто не выспался и все сказанные слова медсестры – отголоски моего сна. Однако, зайдя в нашумевшую палату, я обратил внимание, что вся она была засыпана пакетами, а на подоконнике стоял шикарный букет роз.
– Счастливая вы жена, Лилия!– произнес я, подходя к девушке, которая стояла рядом с окном и ласково махала рукой. Мужчина – коротко-стриженный брюнет в кожанке и черных джинсах, держал на руках знакомого белокурого мальчика. Первый равнодушно уходил в сторону BMW, второй, развернувшись, улыбчиво и энергично махал своей маме в ответ. Отец мальчика напоминал выросшего «плохого парня», который встречался в каждой школе. Для завершения образа не хватает биты за плечами.
– Ни одно из ваших слов не является верным. За исключением моего имени, конечно, –её глаза потухли сразу же после того, как ребенка усадили в машину.
– Но…
– Я счастлива быть матерью и на этом всё. Больше ни одна из социальных ролей не приносит мне радости.
Было видно, что Лилия не хотела делиться подробностями.
– Нет, еще вам приносит радость быть читателем и даже учителем, несмотря на то, что дети путают поэта и ученого. Я прав?
Девушка повернулась ко мне. Она была задумчива и печальна. Но самое главное – она была опустошена. Всю свою энергию во взгляде она надеялась подарить мальчику, но её кровожадно высосал одним своим присутствием этот хмурый мужчина. Я сразу это понял. Не мог не отметить, что ради того, чтобы увидеть сына, она переборола свой страх и стояла на одной ноге. Рядом не было ни костылей, ни коляски.
– Мы знакомы с вами третий день, но вы уже знаете меня лучше, чем отец моего ребенка. Он даже не запомнил, что я ненавижу розы и красный цвет.
Видимо он еще не запомнил, что Лилия его самого тоже ненавидела. Я не стал спрашивать почему – я лишь врач, не имеющий никакого права вмешиваться в её жизнь.
– Даниил Львович! – из коридора послышался громкий женский голос. Он принадлежал Людмиле Васильевне.
– Возможно сегодня у вас появятся соседи, – мои слова, адресованные Лилие, звучали на выходе из палаты. Этот тон медсестры я слышал даже во сне – он означал, что поступил очередной пациент.
– Надеюсь. – Уголок розоватых покусанных губ потянулся вверх. Следом брюнетка помрачнела. – Нет, это ужасно! Как я могу ждать того, чтобы человек попал в беду… Господи, мне настолько одиноко тут, что я совсем теряю рассудок. Честно, без вас и ваших шуток, Даниил Львович, я бы возможно совсем померла от отсутствия общения!
Моих шуток? Она считает меня смешным? Или может с хорошим чувством юмора? А когда я вообще шутил? Может ей кажется, что я забавный? Я не мог избавиться от этих мыслей во время оказании помощи пожилой женщине. Однако когда я аккуратно вправил доброй старушке с теплым взглядом немного смесившуюся кость руки, она погладила меня по взъерошенным волосам и сказала:
– Остались же еще хорошие молодые врачи! Это поколение не потеряно, – признаться, самые ценные комплименты я принимал от старшего поколения, в чьих глазах тяжело показаться опытным знатоком своего дела. Думаю, именно такие слова западают мне в душу и заставляют держаться на плаву.
– Мне приятно это слышать, – я так улыбался, когда выполнил до конца работу. – Только давайте, Надежда Игоревна, вы больше не будете пытаться самостоятельно достать макароны по скидке на верхней полке, а попросите помощи.
– Ох, сынок, не все так добры, как ты!
– Я всего лишь выполнил свою работу, как бухгалтеры, продавцы и экономисты. Это не проявление доброты.
Женщина смотрела на меня. Так, словно пыталась разглядеть, что у меня внутри.
– Я вижу это по твоим глазам. Много глаз я повидала за свою жизнь, но глядя в твои я с уверенностью могу сказать: они отражают доброту и любовь, которую вы, мужчины, прячете глубоко внутри. Такие глаза редко встретишь, поверь мне, женщине с огромным опытом.
Верю. Но не признаю.
***
Неожиданно слова Надежды Игоревны заставили меня задуматься. Я всегда был обычным человеком, следовавшим собственным правилам: учить, делать, работать, да не жаловаться. Казалось бы, что особенного в этом. Я не был особенным человеком, но почему ко мне тянулись люди? Что Лилия, что пожилая пациентка, что медсестры и врачи. Что все видели такого во мне, из-за чего словно… Уважали? Возможно, мне стоило изменить собственное впечатление о себе.
Солнце уходило за горизонт, оранжевое небо покрывала тоненькая серенькая дорожка туч, влекшая за собой нечто большее. Ночью вновь ожидался дождь. Я прокашлялся и дабы согреться заварил чай с лимоном. В ординаторской стало холодно и я закрыл окно. Набрал родной номер мамы и, убедившись, что все в порядке, продолжал копаться в собственной голове.
Через полчаса, когда бушующие в голове мысли улеглись, я покинул редко пустующую ординаторскую. Проходя мимо седьмой палаты, я не мог не насладиться зрелищем: Михаил Иосифович настраивал юного парнишку на операцию, которая была назначена на завтрашнее утро. «Тебя будет оперировать Даниил Львович, Санек! Тебя же Саня зовут? Ну вот, хорошо. Так вот, Даниил Львович – гениальный врач, к таким под скальпель попадать не страшно. Клянусь, я так ровно на бумаге не пишу, как он людей режет! Ну не очень сравнение, конечно… Короче, Саня, ты понял. Собери яйца и не боись, ты же мужик! Мда, есть бы тебе побольше. Неудивительно, что твои хрупкие кости ломаются. Я в твои годы по три тарелки борща за раз ел…»
Я не стал вмешиваться в разговор .
В соседней женской палате две пациентки что-то задорно обсуждали. Лилия уже успела подружиться с Надеждой Игоревной. Когда я проходил мимо, брюнетка попросила медсестру принести ей еду, которую подавали на ужин в больничной столовой, так как все свои «ресторанные запасы» она отдала поступившей.
– Ешьте-ешьте, Надежда Игоревна! – отвечала она на возражения старушки. – И даже не вздумайте смущаться. Вам сейчас нужнее, вы только сегодня поступили. Организму нужны силы после такого!
Еще некоторое время я занимался врачебными делами, а когда совсем стемнело и уже успели подать вечерний кефир, то решил проверить руку пожилой женщины, рана которой вероятно кровоточила и нуждалась в обработке.
Смех. Такой знакомый смех. Лилия улыбалась во все зубы, ни капли не стесняясь показать их. Радость на лице девушки была вызвана танцем Надежды Игоревны. Да-да. Зажатым и немного нелепым, но танцем.
Честно, даже я был удивлен. Женщина, еще и в возрасте, пережившая сегодня перелом, сидела на кровати, немного корчилась от боли, но двигала в такт головой, туловищем и свободной рукой.
– Ой, Даниил Львович, присоединяйтесь к нам! – предложила она мне, когда я зашел в палату.
Я взглянул на Лилию. Рядом с ней лежал телефон, из которого звучала бодрая музыка. Девушка также сидела на койке и немного активнее шевелила верхней частью тела.
– Вот это да! Я-то думал вы лежите и пытаетесь стерпеть ноющую боль, – обратился я к Надежде Игоревне, не двигаясь, лишь жестикулируя руками. – А у вас тут прямо вечеринка!
– Ну-же, Даниил Львович! – окликнула меня Лилия. – Это моя любимая песня, под которую я обычно прыгаю и бешусь. Сейчас я не могу этого сделать, но вы можете! Пожалуйста, потанцуйте за нас. Вы и через две минуты успеете сделать то, зачем пришли.
– Я даже могу танцевать, а вы чтоли – нет? – подхватила Надежда Игоревна.
Не знаю, что со мной случилось. То ли молящий взгляд шоколадных глаз, то ли настойчивое выражение лица недавно поступившей пациентки, то ли мой внутренний ребенок были виноваты в том, что мои ноги стали сначала медленно, но после увереннее переступать с одного места на другое, а кисти, сжатые в кулаки, – подниматься выше головы, подстраиваясь под ритм музыки. Да с припевом я вообще запрыгал! Эту песню в последнее время часто крутили по радио и я знал её, но ранее особого значения не придавал. Dancing – Aaron Smith.
Но как же неловко мне было потом, когда песня закончилась, а я, весь раскрасневшийся и улыбчивый, стоял под аплодисменты Лилия и мучился от стыда.
– Так, – срочно нужно было сосредоточиться, – Надежда Игоревна, на перевязку.
***
Господи, как женщины только умудряются это делать! Пристально смотреть и усмехаться своим мыслям. Вот что, я должен был знать, творилось в голове у пожилой женщины с переломом руки, хихикающей и внимательно разглядывающей меня, разматывающего её гипс?
– Хорошая девочка, – послышался её голос.
Я вопросительно поднял бровь.
– Да не вы! Я про Лилю говорю.
Ну слава богу. Мне, конечно, много комплиментов за мой труд делали, но хорошей девочкой еще не называли.
– Воспитанная, смешная, а главное – добрая-предобрая.
Да. Она такая.
– Прямо как вы, Даниил Львович.
Моя бровь снова искривилась.
– Да-да! И не смотрите на меня так. Вы, конечно, более холодный и скромный, но вы же мужчина, – затем она зачем-то добавила следующее: – И не женаты…
– Вы что же, за меня свататься собрались, Надежда Игоревна? – я поднес ватку, пропитанную спиртом к незажившей ране. Женщина зашипела.
– Не годились бы вы мне в сыновья, может у меня был бы шанс. Ах, какой я красавицей была в ваши-то гада! – Она воодушевлено принялась жестикулировать здоровой рукой. Хотел бы я иметь хоть 5% ее энергичности, когда достигну того же возраста. Почему-то я уверен, что стану хмурым, ленивым, занудным и одиноким стариком. – Ну, я и сейчас красавица только в теле старухи. Ладно, я не себе жениха ищу. Мой суженый дома меня ждет, вероятно попивая пиво за мое здоровье, пока я не вижу.
– Тогда кому же? – задал я вопрос, пытаясь поддержать тему. За последнюю неделю уже встретилась третья женщина, желающая выдать меня в мужья. У меня на лбу чтоли написано: «Найдите мне жену»?
– Так я вам все и сказала! Вам, мужчинам, полезно развивать навык понимания намеков.
***
Утро среды было обычным, но все же странным. Я присутствовал на одной операции студента, после, уставший и обессиленный, выпил третью чашку кофе. Я боялся думать о причинах таких симптомов, ведь они означали одно – я заболевал. Ежегодное осеннее ОРВИ так и тянуло свои когти к моему организму, который продолжал до последнего сопротивляться.
Мне повезло, что после обеда я уходил на выходной и должен был выйти только в пятницу. Однако эта мысль радости мне не придавала. В последние дни мне было легко находиться на работе и до сегодняшнего дня я словно не уставал.
Было бы славно прийти домой и завалиться до утра в постель, но, к моему несчастью, календарь в телефоне напомнил о том, что какой-то день назад я договорился сегодня пообедать со своей троюродной сестрой, поэтому сейчас я сидел в одной из новомодных кафешек современного ЖК и грустно переворачивал одну единственную страницу меню. В таких местах нормальному мужчине не наесться. Передо мной стоял выбор: либо я мог заказать пять порций «Брускетты с прошутто» ( что по факту оказывалось лишь бутербродом с колбасой ), каждая из которых обошлась бы мне в шестьсот рублей, либо же сказать, что не голоден и попросить у официанта кофе попроще, что значило не на миндальном молоке и без сырной пенки. Я выбрал второй вариант и уже предвкушал, как через часок завалюсь в столовую в здании напротив, и на те же самые шестьсот рублей куплю себе полноценный обед, где будет все, начиная с котлет с пюрешкой и свекольным салатом, заканчивая компотом и порцией ароматных блинов.
Мою троюродную сестру звали Кристина, и она была одной из тех девушек, которые часто ходили в подобные кафе и рестораны лишь потому, что это модно. Они каждый месяц обновляли гардероб, пополняя его ненужными шмотками, ведь это модно. Они сжигали свои красивые волосы, преображая их в сухую пепельную швабру, цвет которой даже не шел к аккуратным и ярким чертам лица, лишь потому, что это модно. Они приводили даже своих детей в эти кафе, пихали в них полезные салаты, когда дитя желало набить до полна рот картошкой фри, лишь потому, что это модно. Абсурд. От такого подражания временным трендам тошнило. Я не пожалел, что заказал только одно американо.
Я знал, что Кристина позвала меня пообедать не просто так. Вообще, наши семьи еще с детства не ладили. Родители моей троюродной сестры были успешными бизнесменами, помешенными на деньгах. Когда нам с Кристиной было по три года, они предлагали моей матери тоже отдать меня в частный детский сад, как и свою дочь. Моя мама вежливо отказала: такими деньгами мы не обладали, а отдавать своего ребенка за чужие деньги – точно растить плоды грядущей через несколько лет ссоры, возникшей из-за «безвозмездной» помощи. Когда я стал старше и, оканчивая школу, был убежден в том, что хочу поступать в медицинский колледж, начался новый нескончаемый поток советов. «Медицина сейчас уже не в моде, на ней деньги не заработаешь. Экономика и бизнес – вот ведущие отрасли. Давай-ка, мы твоего Данилку устроим по блату, а? В Москву хочешь?». Вот тогда мою маму прорвало. Она видела мой потенциал и не хотела, чтобы его подавили мода и деньги. На самом деле, за все года накопилось. Ссора была громкой, после нее наши семьи перестали общаться, несмотря на то, что отец Кристины являлся братом моей матери. Мы же с Кристиной были подростками, которые немного симпатизировали друг другу, но не более. Мы думали, что пойдем против мнений родителей и будем продолжать общаться. Мы думали, они на нас не повлияют. Однако из нас выросли два совершенно разных человека, которые сейчас общаются только для приличия.
– Дааань, сфотай меня, – она протянула мне в руки свой новый телефон. – Только нажми на "сглаживание", затемни экспозицию и фильтр добавь, тот, что в сохраненных. Ефроська! Ефрося, подойти ко мне!
Был еще тренд называть детей необычными именами.
Подбежала миловидная девочка, которая до этого играла с пышным цветком в горшке в центре зала. Она была точной копией свой мамы в молодости. Без надутых химией губ и натянутых в разные стороны глаз.
– Дань, ты посмотри, чтоб я жирной не казалась.
Я протянул ей обратно телефон.
– Слушай, да ты фотограф! Как ты так сфоткал естественно? Ты знал, что это в тренде сейчас?
Я просто сфоткал. Сфоткал, не добавляя фильтров, не нажимая на непонятные для чего функции. Видимо, такие фото теперь выглядели необычно.
Я пожал плечами.
– Дань, че как работа там? Премию хоть дают, нет?
– Дают. Каждый день выписывают.
– Ого.
– Ага.
Нам принесли заказы. Перед её лицом поставили тарелку с зелеными макаронами, перед моим – черный кофе.
– Мааам, я хочу мороженое! – завопила девочка, увидев, как на соседний столик официант нес стаканчик с розовым шариком и шоколадной крошкой.
– Ефросинья, сколько раз еще говорить?! Сахар – это вредно!
Ефросинья ушла вновь играть с цветком.
– Дань, к вам случайно одна моя знакомая не поступала?
Ну наконец-то. Я уже думал не узнаю, зачем меня позвали на обед.
– Имя?
– Лилия. Такая, – девушка принялась жестикулировать руками, – своеобразная, брюнетистая.
– Поступала.
– Я так и знала! Наши дети в один садик ходят. Её Миша обижал мою Ефроську, язык показывал, я хотела поговорить с его родителями. С отцом его связываться вообще капец, он типа крутой очень. Его папаша в шайке самых клевых бизнесменов крутится. А вот с Лилией пообщаться было можно, она дерзить особо не умеет. Ну мы и договорились с ними с утра встретиться, чтоб была она и Миша её, а с ними вон какой капец случился. Я вот думаю, может она специально, а?
Что, простите?
– Кристина, ты серьезно? Человек специально под колеса бросился?
Блондинка засмущалась от тона моего голоса, напористого и возмущенного.
– Ой, да кто знает, что у нее на уме? Она ж не от мира сего.
– В смысле?
– Ходит в одних и тех же шмотках, не красится вообще. Как девушка так может? Худая, как спичка, – затем она перешла на шепот, дабы ее дитя не услышало. – Ни титек, ни жопы.
– Давай не выражаться.
– Прости. Ну короче, странная она. Когда её выпишут то? А то Миша продолжает обижать мою Ефроську. Надо что-то делать.
Я встал, оставил на столе купюры и вышел, ничего не ответив.
***
Я был зол. Зол, как никогда. На протяжении четверга я не мог успокоиться. Как Лилию могли считать странной? Как могли пользоваться её вежливостью и воспитанностью? Как этот добрый человек вообще попал в круга меркантильных людей?
Мне от мыслей было тяжело. Еще тяжелее было от того, что я не мог поговорить с Лилией. Не мог сказать ей, каким лучиком солнца, она являлась. Не мог заверить её, что ничтожны все люди, которые считают её "своеобразной". Не мог признаться ей в том, что после каждого нашего разговора у меня была улыбка на лице от того, что я общался с добрым и искренним человеком. Я не мог позвонить ей, ведь я был лечащим врачом, а она – моим пациентом. Я не мог терпеть это всё.
Да, скорее всего, Лилия бы не поняла всего того, что я хотел ей сказать. Она вела себя естественно, так как и всегда. Это она впечатлила меня, а не я её. Лилия просто была дружелюбной ко мне, и, быть может, я сам пользовался её вежливостью и болтал с ней лишний раз, чтобы ощутить, как мое настроение начинает улучшаться с каждым сказанным ею словом?
Мой телефон загудел и завибрировал. На экране высветился звонок от незнакомого номера. Было уже поздно, капли дождя отстукивали известную лишь им мелодию по окнам. Кто мог позвонить одинокому человеку, у которого даже друзей не было?
Я поднял трубку.
– Ало.
– Пс-с-с, прием. Как меня слышно? – на другом конце телефона послышался шепот.
Чего?
– Кто это?
– Как меня слышно?
Надо мной издевались? Да, точно издевались.
– Вас хорошо слышно. Только кто вы?
– Тс-с, – как меня по-детски заткнули, – у меня для вас важное задание. Купите в магазине молочную шоколадку с орешками и принесите завтра на работу.
– Что, простите?
– Шоколадка с орешками должна быть завтра на работе.
– Вы издеваетесь? Кто это?
– Луковичное растение с прямым стеблем и крупными красивыми цветками в виде колокола. 5 букв.
Лилия.
***
Первым делом в пятницу утром я пошел в магазин. Ладно, первым делом я все-таки умылся, а вторым уже пошел в магазин. Это не отменяло того факта, что взрослый 35-летний мужик, который в своем черном пальто походил на Раскольникова, вприпрыжку шел на работу по мокрым от ливня улицам.
– Доброе утро! – произнес я Лизоньке, когда увидел её в коридоре больницы. Она была первой, кого я встретил. Мы вместе направились в сторону ординаторской, чтобы обсудить поступивших за мой выходной пациентов.
– Да какое доброе тут. Дождь льет как из ведра. Даже настроения нет.
– Главное – как ты к этому относишься. Я, например, полон сил: дождь меня взбодрил.
Её округлая бровь поднялась.
– Вы раньше такими фразами не говорили, Даниил Львович. Что такого на выходных с вами случилось?
Я пожал плечами.
– Ничего особенного.
Как же я ждал того момента, когда Лизонька уже закончит меня просвещать и выйдет из кабинета. Благо, у Людмилы Васильевны сегодня был выходной, а то я бы не дождался того, чтобы остаться наедине с собой. Когда же это случилось, я подошел к своему пальто, висевшему на вешалке у двери, и потянулся к карману. Нащупав нужный предмет, мои пальцы нежно покрутили его в руках. Я проверил, чтобы на фиолетовой обертке было точно написано: «Молочный шоколад с фундуком». Я так долго стоял напротив стенда со сладостями, что уже сомневался в том, что взял нужное.
С счастливым лицом я отправился на ежедневный обход пациентов. Михаила Иосифовича уже выписывали, и он то ли с радостью, то ли с грустью давал студентам последние советы.
– Женщин – уважать. Вот эта мода ваша дурацкая пошла, обзываете их, требуете еще что-то. Запомните: женщина красива лишь потому, что существует! Мужик должен пахать ради семьи, ради своей любимой, а вы, поколение тупое, только о себе и думаете…
– Мы будем по вам скучать, Михаил Иосифович!
– По маме своей скучай, Саня! С вами жестче надо, а то скоро совсем в бездарей превратитесь.
Закончив с седьмой палатой, я, наконец, отправился дальше.
Загадочное выражение лица Надежды Игоревны, которое бывает только у женщин, и пустующие койки. Я стал осматривать место, где спала Лилия, чтобы убедиться в том, что её не выписали, пока у меня был выходной: на белом одеяле лежали кроссворд и ручка, на тумбочке – разноцветные резинки и расческа с застрявшими между зубчиков карими волосами. Я про себя выдохнул и только после вспомнил о том, что совсем забыл поинтересоваться самочувствием другой моей пациентки.
– Даниил Львович, доброе утро! Вы что-то потеряли? А то выглядите каким-то встревоженным…
Я поправил очки. Всегда так делал, когда нервничал, а сейчас взгляд Надежды Игоревны как раз заставлял меня смущаться.
– Лилию забрали на перевязку, если что, – добавила она, явно про меня все знающая. Готов поклясться – это «все» уже было написано на моем лице.
– Вы язык чтоли проглотили? – не угомонялась эта кокетливая старушка.
– Я хотел узнать… Как… Как ваше самочувствие?
Идиот. Идиот.
– Со мной все отлично, только спала сегодня беспокойно. Лилия всю ночь тараторила, что хочет сладкого. Клянусь, прямо таки во сне об этом говорила. Может у вас не найдется шоколадочки?
Она подмигнула. Все. Она «все» знает.
Я покраснел, в отражении окна выглядел как помидор. Смущенный, заставил себя поднять брови, пожать плечами и положить плитку на тумбучку, добавив что-то по типу: «Не представляете, а ведь правда есть!».
Идиот. Тридцати пяти летний идиот.
***
Почему-то я стал избегать женщин. Это глупо, но мне казалось, что теперь каждая в больнице знала о том, что молодой врач купил шоколад своей пациентке. Всем известно, как быстро разносятся слухи среди представителей этого пола.
Я покидал ординаторскую только тогда, когда было необходимо оказать помощь пациентам, либо провести обход. На сегодняшней смене было много врачей, но уже завтра, в субботу, я буду единственным, кто останется в больнице. Мы составили график на неделю так, чтобы последний солнечный по прогнозу выходной мои коллеги провели на природе с семьей. Мне же было вовсе без разницы, когда выходить на работу. Я уже стал забывать, что большая часть людей отдыхала и работала по определенным дням. Будь выходной в четверг или в воскресенье, на меня это не будет оказывать никакого влияния.
Сейчас я себя корю за то, что так глупо и по-детски боялся провести побольше времени с Лилией, которого, как оказалось, было ничтожно мало.
Так я продержался до утра субботы, которое действительно выдалось солнечным, несмотря на то, что ночью был ужасный ураган. Крыша больницы трещала от крупных капель дождя, окна были закрыты в надежде спастись от дикого сквозняка. Представляю встревоженные лица жен врачей, которые боялись, что ночной ливень не прекратиться и совместную поездку на дачу придется отменить.
Пришло время проводить обход и перевязку. Мне нужно было обойти все палаты. Нервно я раз за разом протирал очки. Я боялся не столько заглянуть в глаза Лилии, сколько в глаза Надежды Игоревны. Она была в точности мамой, наблюдающей как её сын-подросток впервые дарит валентинку девочке. В общем, очень было страшно, даже врачу, который не пугался оперировать людей.
Я медленно обходил палаты, по долгу расспрашивая состояние каждого из больных. Где болит? Как долго болит? Боль давящая или пульсирующая? Стоит отметит, что врач-хирург и так был убежден в наличии определенных симптомов и состояний пострадавших.
В палате номер шесть я вел себя непринужденно. Не улыбался, не строил глазки и ни в коем случае не смотрел на Надежду Игоревну. Глупо я делал вид, что все мое внимание привлекал гипс на её руке.
Вечером того же дня мое состояние стало разбитым. Я вечно чихал, агрессивно отвечал и не хотел заниматься ничем другим кроме того, как угрюмо сидеть в своем кресле. За весь день поступило множество пациентов, мои палаты были полностью забиты. Как оказалось, солнце пагубно влияло на идеи людей. Один парень в середине сентября решил прыгнуть со скалы в водоем, когда на улице было около пятнадцати градусов, и приземлился прямо на огромный камень, скрытый в воде. Другая компания запаслась крепкими напитками и принялась в веселом состоянии повторять какой-то тренд, суть которого заключалась в том, чтобы составить круг, в котором каждый будет сидеть друг на друге. Третья девушка меня вообще поразила: в последний солнечный выходной она оступилась и у нее вылетело колено, которое она, рассерженная своей неудачей, сама впихнула обратно, из-за чего её связки порвались и коленный сустав вновь вылетел. В общем, я ужасно вымотался, так как горе людей продолжало оставлять маленький, но все же отпечаток во мне. С опытом придет разумное равнодушие, а то так и умереть можно.
Это был единственный вечер, когда небо не заполоняли серые тучи, однако воздух оставался морозным и время от времени кололся о неприкрытую кожу. Было свежо и холодно.
Поужинав, я решил вновь пройтись по коридору больницы, так как если мне приходилось оставаться наедине с собой, мысли стремились уничтожить мой разум. К вечеру я «отрезвел»: перестал бояться женщин, в особенности Надежды Игоревны. Это было слишком глупо, чтобы продолжать вести себя так же. Голова совсем разболелась и зрение потупилось. Я вроде как надевал очки, но глаза фокусировались на предметах с большим трудом. Как-то задумчиво и неосознанно мой взгляд бросался на пациентах в палатах, черты лица которых казались мне размазанными. Я дошел до середины отделения, где была «зона отдыха» для больных, подразумевающая два холодильника, пару кресел и книг, непонятные полуживые цветы и шахматы. На одном из сидений я заметил Лилию. Её растрепанные и засалившиеся от болезни волосы продолжали красиво ниспадать на хрупкую спину, которая уныло сгорбилась у подоконника. Подбородок поддерживала крошечная ладонь, глаза были устремлены на темнеющее небо. Я просто сел рядом. Девушка не повернулась и не обратила на меня взгляд, но точно была осведомлена о моем присутствии – был заметен почти неслышный вздох. Она вновь выглядела печально и мне стало грустно от того, что сегодняшним днем жизнь расстроила многих. Я понимал, что Лилия не хотела разговаривать, поэтому перебирать бумаги о пациентах оказалось лучшим для меня решением.
– Впервые за несколько дней погода не плачет. – задумчиво сказала она и я задал себе вопрос, были ли её слова адресованы мне.
– Да, вы правы. – решился сказать я. – Но признаться честно, я уже успел полюбить осенний дождь.
Она повернулась. Теперь я был прав: Лилия действительно горевала. Почему и как, я не знал, да и спрашивать боялся, девушка ведь была моей пациенткой. Мой пытающийся делать все правильно разум всегда принимал каждое правило всерьез, будь оно правовым или даже моральным. Личные связи между врачом и пациентом были запрещены, тем более когда девушка являлась женой и матерью.
– В больнице есть балкон? – тихонько, не оглядываясь, спросила она.
Я подумал и ответил:
– Есть, но он не для доступа пациентов.
– Отведите меня туда.
– Я не имею права.
– Взаперти мне дышать тяжело. Пожалуйста. Я хочу увидеть силуэт луны.
Вы уже и сами знаете, как я поступил. Отвел, конечно же. Сделал это через скрытый от сестринских глаз проход. Вроде как, только я и еще один врач знали о нем.
Мы стояли на балконе, который располагался в задней части больницы.
Вниз, перекрытая дряблой металической перегородкой, шла лестница. Было морозно. Холодный воздух обжигал кожу. Я переживал и корил себя за сделанный поступок. Лилию я укрыл двумя простынями, обвязав ими больную ногу. Если бы девушка простыла, для меня и моего «всеправильного» разума жизнь была бы кончена. Отдал я ей еще и свой халат, укрыв им ее плечи и убрав назад карие волосы. Она сидела на инвалидной коляске и смотрела в даль, словно до этого всю жизнь не видела улицы. На нас смотрели оранжевые и зеленые, но в тени карие деревья, в даль протягивалась дорога, следуя которой можно было выйти в центр города. Стемнело, лишь свет луны и зеленый отблеск таблички «Выход» освещал наши лица, и я мог разглядеть скопившиеся в уголках карих глаз слезы.
Покрасневший, смущенный и смущающий, я облокотился на металлическую перегородку и пытался перестать пялиться на девушку.
– Пять минут. Только пять минут, не больше. – Напомнил я.
Мертвая тишина окружила нас. Обычно, прислушавшись, можно уловить звуки кряхтения железного лифта, но даже сейчас он перестал перевозить людей.
– Знаете, я же не та, кем вам кажусь.
– Простите? – переспросил я.
Она не продолжила ту свою мысль.
– Я так рада, что встретила вас. Вы хоть с первого взгляда человек скрытный, серьезный, но на деле же совсем не такой. Вы зачем-то пытаетесь это спрятать. – Я обернулся и она взглянула на меня. Осмотрела все лицо и заглянула в мои неинтересные серые глаза. – Для чего-то пытаетесь скрыться в обществе. Но именно поэтому, думаю, вы бы смогли меня понять.
– Хотите поговорить?
– Хочу. Очень хочу. – слеза нежно стекла по её щеке. – Но не могу.
Мы помолчали. Нам было одновременно неудобно и комфортно быть в тишине друг с другом.
– Даниил Львович, расскажите что-нибудь. Что вам нравится?
Вновь погрузившись в раздумья, я понял, что у меня нет ответа на вопрос. Ну в плане, он есть, но не такой, который, как мне казалось, мог быть интереснен для такой яркой девушки, как Лилия.
– Работа.
Она принялась смеяться. Да я и сам знал, что, вероятно, сказал глупость.
– А помимо работы? Фильм, цвет, человек, в конце концов…
«Вы» – крутилось у меня в голове. Вы. Вы. Вы…
– Не знаю. Может, Гарри Поттер.
– Вы имеете ввиду фильм или же чело…
Я перебил её.
– Фильм, конечно же.
Снова смех. Рад выглядеть глупо, лишь бы продолжать его слышать.
– Дайте угадаю, вашим любимым персонажем был Снейп и сам Гарри?
– Да нет. А с чего вы взяли?
– Даниил Львович, на себя посмотрите. Вы буквально их сын! Важно ходите по больнице и носите очки. – Тут Лилия принялась изображать меня. Скорчила сердитое лицо и сделала из пальцев очки. Признаться, было похоже.
– Разве этого достаточно?
– Вполне.
– А вашим любимым персонажем был… Добби.
– Добби?! – она возмущено открыла рот, не переставая смеяться.
– Ага. Он ведь также сидел в простыне, как и вы. Только у вас ситуация получше: у вас их две.
Лилия улыбалась и я заметил румянец на её щеках.
– Ну всё, время вышло. Пора заходить обратно.
Руки мои вцепились в коляску и я повел нас в травматологическое отделение.
– Даниил Львович, а вы знали, что некоторые люди прячут самые важные вещи под подушкой?
Я изогнул бровь.
– Нет, не знал.
– Решила проверить, вдруг вы входите в число тех самых людей. Смотрите мне, а то приду к вам домой и проверю, нет ли у вас паспорта под подушкой.
Усмехнулся, но спорить не стал. Намек был понятен, но вот только к чему был он? Это явно не значило лезть к ней под подушку в больнице, но подразумевало, чтобы я что-то предпринял. Однако пока я лишь смеялся, раз была такая возможность.
Тогда я подумал, что обязательно приглашу Лилию на свидание. Только сначала она выздоровеет, до конца окрепнет и сможет станцевать со мной под её любимую песню. Я буду снова прыгать, как проказливый ребенок, а затем, как джентельмен, закручу её в своих объятиях, чтобы вновь услышать её смех и почувствовать легкое дыхание совсем рядом с собственным ухом. Не знаю, как на это отреагирует мой разум, но я найду решение, как остаться с ним в ладах.
***
Следующим утром я проснулся в ужасном состоянии. Горло и нос поглотило болезненное ощущение, а добравшись до градусника, я обнаружил, что температура моего тела достигала почти 39 градусов. Отвратительное самочувствие добивала лишь та мысль, что послезавтра у Лилия должна была быть операция. Черт.
Я до последнего пытался верить, что не болею, что завтра уже оправлюсь и смогу провести операцию. «Всеправильный» разум говорил на повышенных тонах: «НЕЛЬЗЯ!». Надежда в моей иссохшей душе кричала: «МОЖНО!».
Мозг врача все таки победил. Операция легла на руки главврача, а я остался с ощущением, что подвел важного человека, который рассчитывал на меня.
Всем известно, что мужчины начинают жаловаться при температуре 36,7, когда она достигает 37-ми слышатся крики о помощи, при 39-ти они готовятся к смерти. Но это не про врачей. Нам стыдно обучаться медицине десять лет и отдать концы всего лишь от ОРВИ.
Теперь с точностью могу сказать, что я стал Северусом Снейпом в русской версии: сидел в запылившемся кресле, грыз раздражающие горло семечки (это делал от злобы), припустил веки глаз и сердито свел брови. Сил не было ни встать, ни умыться, ни выключить бесячий телевизор. Меня бросало то в жар, то в холод, то гудела голова, но я был так зол, что вообще никак не лечился и с гордостью принимал свое поражение в схватке с вирусом.
Вечером до меня наконец дошла мысль, что я мог позвонить Лилие и лично извиниться. «Тогда может совесть перестанет меня мучить» – подумал я. Однако стоило мне набрать номер, как вместо знакомого голоса я услышал автоответчик. Черт. Ну сказал я там что-то, от температуры и злости плохо помню.
Ладно. Я поговорю с Лилией, как выйду на работу. Ладно.
Воскресенье тоже прошло ужасно. Насморк, кашель и озноб. Еще давило где-то в области висков, да так, что я думал, начну кричать от головной боли. Погоде вместе со мной было плохо: гроза и сильный ветер с каждым часом нарастали и под ночь превратились в самый настоящий ураган. Ад.
Я лег спать и мне стало хуже: уснуть не получалось из-за жгучего ощущения в груди, надоедливых симптомов ОРВИ и мук собственной совести. Мысли сливались в единую кучу, я не мог ничего разобрать, но почему-то решил, что ужасно поступил с Лилией и это моя вина. Какая именно, я тогда не знал, но явно ощущал это чувство вины. Неизвестно, чем оно было вызвано. Видимо, собственной интуицией, которая подсказывала, что всё это – лишь подобие Ада, который начнется с утра следующего дня.
События понедельника я прокручивал в голове тысячи раз. Вспоминал, как встал с кровати и протер очки, как вирус отступил и состояние вновь пришло в норму, как руки неторопливо включили телефон и сердце забилось быстрее с тем, как я увидел следующее:
«7 пропущенных от Людмилы Васильевны»
«3 пропущенных от Анатолия Валерьевича»
«1 пропущенный от Неизвестного номера» – цифры которого, были уже известны мне.
Я набрал первый в этом списке контакт. Сердце болезненно стучало, я сел на кухне и взглянул в окно. Природа приняла усталый вид после бури: солнце скрылось, ветки лежали на земле вместе с листьями, противного цвета лужи заполоняли улицы.
– Даниил Львович!.. – услышал я перед тем, как Людмила Васильевна разрыдалась. Горе слышалось в каждом её последующем слове.
Две одинокие соленые слезы упали на кухонный стол. Скорбь.
23 сентября. 09:41. Лилия умерла.