Плата за чужие грехи

Три месяца превратили Элину в подобие механизма. В ней больше не осталось тех порывистых движений или случайных взглядов, полных надежды. Теперь она была безупречной куклой: идеальная осанка, фарфоровая кожа, взгляд, направленный в никуда, и полное отсутствие каких-либо эмоций. Марта была довольна - товар был доведен до совершенства.
Когда Элину вывели на подиум, зал наполнился приглушенным гулом. Свет софитов слепил глаза, но она привычно замерла, не шевелясь и не меняя выражения лица. Она была лишь объектом, выставленным на всеобщее обозрение.
Ведущий начал торги. Цены росли уверенно, но без особого ажиотажа.
- Пятьсот тысяч... Кто даст больше? Шестьсот пятьдесят... Семьсот тысяч...
Элина слышала эти цифры как шум дождя за окном. Для неё это были не деньги, а просто показатели её стоимости в глазах других. Ставки продолжали подниматься, когда в борьбу включились более серьезные игроки. Миллион, два, три... Голоса в зале становились более напряженными, а конкуренция - острее. Каждый из присутствующих хотел обладать редким «экспонатом», чья покорность была столь очевидной и пугающей.
Виктор до этого момента сидел в тени, не подавая виду, лишь лениво покручивая в пальцах бокал с виски. Он наблюдал за тем, как другие мужчины азартно повышают ставки, пытаясь перекричать друг друга. Его холодные голубые глаза изучали Элину - он видел не просто красоту, он видел ту самую сломленную волю, которая была результатом чьей-то жесткой работы. Это интриговало его больше всего.
- Пять миллионов, - бросил кто-то из первого ряда.
В зале повисла пауза. Казалось, цена достигла предела, за которым покупка теряла рациональный смысл. Ведущий обвел зал взглядом, готовясь объявить победителя.
- Пять миллионов раз... Пять миллионов два...
- Десять миллионов.
Голос прозвучал спокойно, почти лениво, разрезая густой воздух аукционного зала. Все взгляды устремились в сторону, где сидел Виктор. Он небрежно отставил бокал и поднялся, поправляя манжеты своего дорогого пиджака. Высокий, атлетически сложенный, с холодными светлыми волосами и той самой «кошачьей» улыбкой, которая обещала не столько радость, сколько доминирование.
В зале воцарилась гробовая тишина. Никто не решился перебить эту ставку. Виктор был известен как человек, который не проигрывает, и чья жестокость была под стать его холодным голубым глазам. Он неспешно направился к сцене.
Элина почувствовала, как к подиуму приближается кто-то чужой. Виктор остановился перед ней, глядя прямо в её пустые глаза. Он видел, как она не дрогнула под его взглядом, и это понравилось ему еще больше. Он привык брать то, что хочет, и сейчас он чувствовал себя обладателем самого ценного трофея.
- Моя, - тихо сказал он, и в его голосе прозвучало собственничество человека, который только что приобрел новую игрушку.
Он протянул руку, и Элина, подчиняясь заложенным в неё рефлексам, вложила свои пальцы в его ладонь. Виктор сжал её руку чуть крепче, чем требовали приличия, словно проверяя на прочность. Он не знал, что эта девушка - одержимость Дамиана. Он не знал, что только что купил не просто «товар», а бомбу замедленного действия, которая когда-нибудь взорвется в его руках.
Для него это было началом игры. Для Элины - новой главой в аду, где хозяин сменился, но правила игры остались прежними.
Дом Виктора оказался холодным, вычурным дворцом из стекла и мрамора, где каждый шорох отдавался эхом по пустым коридорам. Как только массивная входная дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира, Виктор сбросил маску светского покупателя. Его «кошачья» улыбка стала хищной и предвкушающей.
Он не стал ждать, пока она освоится или пройдет в комнату. В просторном холле, залитом холодным светом люстр, он резко развернул её к себе. Его руки, до этого момента лишь формально державшие её, теперь сомкнулись на её талии стальными обручами, впечатывая в себя.
- Ну что, куколка, - прошептал он ей на ухо, и от этого дыхания у неё по спине пробежал ледяной пот. - Посмотрим, чего ты стоишь без всех этих приставленных Мартой надсмотрщиков.
Виктор потянул её в сторону своего кабинета, его движения были уверенными и властными. Элина, всё это время пребывавшая в состоянии оцепенения, вдруг ощутила, как внутри, сквозь пелену пустоты, прорывается резкий, болезненный толчок жизни. Это был инстинкт самосохранения, первобытный и яростный.
Когда он попытался усадить её на массивный кожаный стол, она резко отшатнулась, сбросив его руку со своего плеча.
- Не трогай меня! - её голос прозвучал хрипло, но в нем впервые за три месяца прорезалась искра живой ненависти.
Виктор замер. Его брови удивленно приподнялись, а в голубых глазах блеснуло не раздражение, а азарт.
- О, так ты умеешь говорить? - он шагнул к ней, подавляя её своей мощной фигурой.
Элина попыталась проскользнуть мимо него, к выходу, но он с молниеносной быстротой схватил её за волосы, дернув назад так, что у неё перехватило дыхание. Она вскрикнула от боли, но тут же вцепилась в его предплечье, пытаясь разжать его хватку. Она начала отчаянно бить его по груди и плечам, царапать кожу, её сопротивление было бессмысленным, но в нем было больше страсти, чем за всё время её «обучения».
Виктор лишь глухо рассмеялся, перехватывая её кисти одной рукой и прижимая их к её груди. Он впечатал её в дверной проем, подавляя всей своей массой. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица, и она видела в его глазах чистое, незамутненное желание сломить её сопротивление.
- Это даже лучше, - прорычал он, его голос вибрировал от предвкушения. - Сломанную куклу скучно переделывать. А вот ту, что пытается укусить, - гораздо интереснее приручать.
Он не церемонился. Его рука грубо впилась в ткань её платья, рвя её с треском, который эхом разнесся по тихой комнате. Элина задыхалась от ярости и бессилия, её тело горело от унижения, но она продолжала извиваться, пытаясь ударить его коленями, вырваться, дотянуться до чего-то тяжелого на столе. Она сопротивлялась с той отчаянной обреченностью, с которой бьется в силках пойманный зверь.
Виктор, не обращая внимания на её удары, просто подавлял её своей силой, прижимая её к стене так, что у неё темнело в глазах от недостатка воздуха. Его холодная улыбка стала еще шире, когда он понял, что её сопротивление только раззадоривает его.
- Ну же, - прошептал он, удерживая её неподвижно одной рукой, в то время как другая начала жестко изучать её, - покажи мне, сколько в тебе еще осталось этой дикости. Я люблю, когда игрушки кричат.
В этот момент Элина поняла, что совершила ошибку: она дала ему понять, что внутри неё еще что-то есть. И теперь Виктор не просто собирался её «использовать», он собирался выжечь из неё эту искру дотла, превращая её жизнь в ещё более изощренную пытку.