Глава 28
Золотой зал в городе B - главный музыкальный храм всего Китая. За десятилетия здесь прошли тысячи блистательных и грандиозных концертов.
Это здание в стиле необарокко, возведённое из белоснежного мрамора, величественно возвышается над площадью. Его волнообразный фасад украшен нишами со статуями греческих богов, держащих музыкальные инструменты. Даже издалека оно поражает своим размахом.
Сумерки постепенно сгущались. Перед входом в Золотой зал один за другим останавливались дорогие автомобили. Пары в вечерних нарядах под руку заходили в двери, украшенные изысканной лепниной.
Зрительный зал, рассчитанный на 1300 мест, был уже полон.
Сегодня должен был состояться последний концерт в Китае одного из трёх величайших пианистов мира и выдающегося дирижёра - Альфреда Хесса. После завершения этого мирового турне маэстро планировал отойти от дел.
Поэтому меломаны со всего света съехались сюда, предвкушая начало. Пресса же с нетерпением ждала этого исторического события.
За кулисами.
Е Шаньшань так нервничал, что у него едва пальцы не сводило судорогой. Он с заискивающей улыбкой смотрел на своего седовласого учителя: - Учитель, я... - Заткнись! - Хесс, чей гнев нарастал с каждой секундой, рявкнул на ученика. Окружающие тут же поспешили отойти подальше, боясь попасть под горячую руку мастера.
Е Шаньшаню тоже хотелось спрятаться, желательно за тысячу километров, но он был главной мишенью, так что пути к отступлению были отрезаны.
- Учитель, не злитесь, не злитесь! У вас же давление, вы лекарство приняли? - Шаньшань состроил скорбную мину. - Вы же и сами знаете, у меня к фортепиано решительно нет таланта...
Договорить ему не дали - последовал яростный перехват: - Нет таланта?! Тогда про весь этот оркестр можно сказать, что они бездари! - маэстро Хесс ругался на немецком так бурно, будто палил из ракетной установки. Шаньшаню очень хотелось заткнуть уши.
Но он не смел. Ему было плевать, сколько врагов нажила ему эта фраза учителя. Он лишь думал о том, как же трудно успокоить старика - труднее, чем Великого Демона Гун Юэ.
- Учитель, есть у меня талант, есть! Иначе как бы вы взяли меня в ученики? Но вы же знаете, мне не хватает страсти, пылкости, глубоких чувств... Вот я и решил сменить сферу деятельности, найти новые цели для стараний. Согласны?
С тех пор как Е Шаньшань сообщил Альфреду Хессу, что собирается всерьёз заняться актёрством, маэстро буквально «взорвался». Безупречный джентльмен в смокинге в одно мгновение превратился в разъярённого мамонта.
От такого и заплакать недолго!
Увидев, что в руках учителя появилась та самая деревянная палочка, которая в своё время повидала немало его слез и пота, Е Шаньшань юркнул за спину Гун Юэ быстрее кролика. Ухватившись обеими руками за край пиджака Гун Юэ, он высунул лишь половину головы: - Учитель! Мы все - дети, озарённые светом Музы, мы не можем опускаться до рукоприкладства! Нужно быть элегантными! Цивилизованными! Милосердными!
А затем добавил с победным видом: - Я брата привёл! - что на языке Шаньшаня означало: «У меня есть крыша, ты меня не достанешь!»
Глядя на этого самодовольного сорванца, Хесс едва не задохнулся от возмущения. Потрясая бородой, он обратился к невозмутимому Гун Юэ: - И ты даже слова ему не скажешь? Будешь просто смотреть, как он губит свой талант ради съёмок в каких-то третьесортных любовных дешёвках?
Гун Юэ стоял непоколебимо, надёжно закрывая собой Е Шаньшаня. Выслушав Хесса, он даже бровью не повёл: - Главное, чтобы он был счастлив.
Хессу потребовалась вся выдержка, накопленная за десятилетия, чтобы подавить извержение внутреннего вулкана. Он серьезно посмотрел на спокойного молодого человека перед собой: - Нельзя ему потакать. Ты же знаешь, насколько у него простые и наивные мозги!
Услышав это, Е Шаньшань принялся неистово дергать Гун Юэ за пиджак, выражая протест: «Я вообще-то очень сообразительный!»
Гун Юэ слегка нахмурился и поправил маэстро: - Шаньшань очень умный. - И снова подчеркнул: - Главное, чтобы он был счастлив. Он может делать всё, что захочет.
Хесс готов был упасть в обморок от этой парочки. Он зыркнул на притихшего за спиной Гун Юэ Шаньшаня: - Живо иди сюда! Собираешься прятаться до самого конца концерта? Пошли, я послушаю, не ленился ли ты в последнее время!
Заметив, что учитель подостыл, Е Шаньшань мелкими шажками выбрался из-за спины Гун Юэ. Кажется, пронесло - мощь Великого Демона воистину безгранична! Тайком показав Гун Юэ знак «V» рукой за спиной, Е Шаньшань с видом послушного ученика последовал за Хессом к роялю в углу.
- Ты уверен? - Хесс посмотрел на Е Шаньшаня, который за три года заметно изменился. В его взгляде читалась гамма чувств. - Скажи мне честно, ты точно решил?
Е Шаньшань взглянул на стоящего неподалёку Гун Юэ и, словно набравшись храбрости, кивнул учителю: - Учитель, вы ведь и сами знаете... в плане чувств я... не совсем нормальный.
Увидев кивок Хесса, он продолжил: - Сначала я пошёл в актёры, чтобы притвориться кем-то другим, выстроить чужую жизнь. Этим способом я хотел почувствовать те эмоции, которые у меня самого никогда бы не возникли.
Он хотел привычно взъерошить волосы, но вспомнил про лак и опустил руку. - А потом я понял, что через игру могу прожить множество совершенно разных жизней. Это делает меня счастливым. Приносит удовлетворение.
В детстве он о таком даже мечтать не смел.
- Значит, ты бросаешь пианино? - Нет, - Е Шаньшань посмотрел на учителя, который вложил в него столько сил. - Это как с вами: вы уходите со сцены, но музыка навсегда останется в вашем сердце, пока вы не предстанете перед Богом. Моя любовь не так глубока, но мне тоже нравится играть.
В его глазах промелькнула ностальгия. - Был человек, который заменил мне мать. Давным-давно она сказала мне, что пианино - самый чудесный инструмент в мире, в его звуках душа находит покой.
В лаборатории он часто не мог уснуть ночами. И тогда Гун Юли ставила ему записи фортепианной музыки, чтобы он заснул. Именно поэтому четыре года назад он попросил Гун Юэ найти ему учителя.
- Так что, учитель, я не брошу музыку.
Хесс долго молчал, глядя на своего ученика, затем кивнул и смягчился: - Хорошо. Пойдём. Проводи учителя со сцены в последний раз. - Угу, - послушно кивнул Е Шаньшань, но тут же вспомнил о важном: - Учитель, а когда мне выходить? В конце? В середине? Я просто проголодался, как раз успел бы перекусить... - Нет, в самом начале! И если ты посмеешь всё испортить, я лично свяжу тебя и увезу обратно в Австрию! - Погодите, учитель, вы обманщик! Мы так не договаривались!
Ровно в восемь часов тяжелый занавес наконец раздвинулся. Альфред Хесс вышел на середину сцены и по традиции произнёс вступительную речь, поблагодарив гостей.
- Сегодняшний вечер открою не я, а мой ученик. Он обладает таким музыкальным талантом, какой я встречал лишь раз в жизни. Глядя на него, невольно думаешь, что Господь несправедлив в своей щедрости. И хотя он решил больше не штурмовать заснеженные вершины классической музыки, я желаю ему сиять всю жизнь.
Свет на сцене погас.
Через полминуты раздался первый звук, нарушивший тишину, и луч прожектора внезапно осветил угол сцены. Огромный чёрный «Steinway», словно таинственный собеседник в ночи, сиял на фоне тёмно-коричневого паркета. Молодой человек в чёрном фраке сидел за инструментом. Его спина была идеально прямой, а длинные тонкие пальцы уже лежали на клавишах. Свет прожектора окутал его силуэт серебристой дымкой, заставляя кожу светиться, подобно мягкому лунному сиянию.
Прядь волос упала на его лицо, делая черты ещё более изысканными - настоящий шедевр Создателя.
В величественном зале его пальцы летали над клавишами так быстро, что превращались в размытые тени. Но каждая нота была подобна живому эльфу: она рождалась под его руками и плавно втекала в прохладную ночь.
Звук был кристально чистым, легким и завораживающим. Каждый оттенок громкости, каждый ритмический нюанс был доведён до абсолютного совершенства. Ноты лились по залу, кружась вокруг слушателей с невероятной жизненной силой.
Маэстро Хесс смотрел на Шаньшаня с гордостью и радостью: - Он истинный, редкий гений!
Гун Юэ не отрывал взгляда от играющего юноши. Ему нравилось, когда Шаньшаня хвалят, поэтому он редкостно щедро кивнул в знак согласия: - Мгм. Шаньшань - лучший, и точка.
Затем, погрузившись в музыку, оба замолчали.
Когда пьеса перешла во вторую половину, маэстро Хесс внезапно посмотрел на этого молодого, но уже пугающе влиятельного мужчину и сказал с оттенком грусти: - Ты даже не представляешь, сколько места ты занимаешь в его сердце. Бросив на Гун Юэ долгий взгляд, Хесс вздохнул: - Позаботься о нём. - Я позабочусь.
В момент, когда затих последний аккорд, Е Шаньшань наконец выдохнул. Если бы не обстановка, он бы вскочил и сам себе поаплодировал! Его ладони вспотели - не от страха, а от дикого напряжения. Если бы не упорные тренировки, его тонкие руки точно свело бы судорогой. «Я всё-таки очень предусмотрительный!»
Когда зажегся весь свет, притихший зал будто очнулся. Громовое «Bravo!» вперемежку с оглушительными аплодисментами обрушилось на сцену, грозя снести крышу филармонии. Известный австрийский критик в первом ряду не выдержал: вскочил с места и, вскинув руки, во весь голос закричал «Bravo!», выражая свой восторг.
Е Шаньшань невольно улыбнулся, поднялся и вышел на середину сцены. Прожектор следовал за каждым его шагом, подчеркивая высокую и стройную фигуру. Когда он повернулся к залу, развел руки и поклонился на девяносто градусов, бушующее море зрителей мгновенно стихло, будто кто-то нажал на кнопку.
- О, это прекраснейшее творение Господа! - прошептал кто-то в тишине.
За секундами тишины последовала новая волна аплодисментов. После такого безупречного исполнения «Блуждающих огней» Листа критиковать было нечего - оставалось только восхищаться.
Вернувшись за кулисы, Е Шаньшань с улыбкой здоровался с музыкантами, демонстрируя безупречные манеры. Его глаза метались из стороны в сторону, он кого-то искал, но не находил, и начал заметно расстраиваться. «Неужели Великий Демон заблудился?» - на душе стало тоскливо.
- Шаньшань.
Вокруг было шумно: голоса, шаги, звуки инструментов, но Е Шаньшань мгновенно поймал этот голос. Великий Демон!
Он обернулся и увидел Гун Юэ, стоящего в тени за темно-красным занавесом в углу.
Лицо Шаньшаня осветила сияющая улыбка. Он буквально бросился к Гун Юэ и привычно на него запрыгнул. Тот прислонился к стене, слегка согнув одну ногу, и подхватил парня, позволяя ему висеть на себе. И даже не подумал просить его встать на пол.
- Это было великолепно.
Почувствовав дыхание Гун Юэ у самого уха, Шаньшань поежился: - Гэ, щекотно. Но от похвалы его глаза превратились в полумесяцы от счастья.
Голос Е Шаньшаня был чистым и звонким, как звуки рояля. Обычно он четко выговаривал слова, но рядом с Гун Юэ его интонации всегда становились певучими и тягучими, с неосознанной ноткой капризности.
Гун Юэ обнял его за тонкую талию: - Мгм. Будь умницей, не ерзай.
Шаньшань послушно замер, хотя ему показалось, что голос Гун Юэ прозвучал как-то хрипло. Но он не стал об этом думать, а просто уткнулся носом в плечо мужчины, обхватив его шею руками: - Гэ, ты слышал? Слышал?! Я не сделал ни единой маленькой ошибки! Правда же я крутой? - Да, очень крутой.
И это была чистая правда. «Блуждающие огни» Листа называют одним из самых сложных этюдов в мире. Он требует невероятной техники двойных нот и феноменальной гибкости пальцев. Просто сыграть его по нотам - уже подвиг, не говоря уже о том, чтобы передать ощущение легкости и игривости. Обычно при взгляде на партитуру у пианистов начинают болеть руки, поэтому в мире лишь единицы решаются исполнять его на публике.
Так что триумф Е Шаньшаня не только не опозорил учителя Хесса, но и сделал его прощание со сценой идеальным.
Тут в Шаньшане проснулся актер. Его голос стал слабым и безжизненным: - Гэ, у меня так руки устали, совсем сил нет... Эта пьеса была слишком сложной.
Гун Юэ чувствовал, как крепко эти «бессильные» руки обхватили его шею. - Мгм, - невозмутимо отозвался он.
Видя, что почва подготовлена, «актер» решил ковать железо, пока горячо: - Когда вернемся, я хочу съесть кусочек клюквенного торта. Нет, два. Можно? - Хорошо, - уголки губ Гун Юэ смягчились. - Концерт закончится, выйдешь на поклон вместе с господином Хессом, и поедем домой.
«Так легко согласился?! Аж не верится!» Впрочем, это не помешало Е Шаньшаню выдать порцию искренней лести: - Гэ, ты лучший!
После концерта толпа журналистов у подножия лестницы Золотого зала хлынула вперед, буквально заблокировав маэстро Хесса и его спутников. Хесс поднял руку и миролюбиво произнес на английском: - Через полчаса мы проведем пресс-конференцию. Приглашения будут розданы чуть позже.
Белый репортер из задних рядов выкрикнул: - Господин Хесс, появится ли тот загадочный восточный юноша, открывавший вечер?
Хесс замялся. Это зависело от того, успел ли тот «волк» утащить мальчишку в свое логово.