1. Немного членов, немного книг
Днем я - Камелия. Дочь, отличница, та, кого хвалят профессора. Я знаю теории редактирования, цену словам и правильные ответы. А ночью я просто Ками. Та, которая раздвигает ноги, потому что забыла, что значит быть нужной иначе. Я стала наркоманкой не от порошка - от одного мужского голоса, низкого, хриплого, который обещает мне боль, но почему-то дарит облегчение. Парадокс в том, что днем я ненавижу себя за ночь. А ночью ненавижу себя за то, что днем я слишком правильная.
КАМИ
— Раздвинь свои послушные ножки шире, Ками. Ты ведь знаешь, как сладко я умею наказывать за непослушание.
Его голос - низкий, прокуренный до хрипоты, бархатный - обволакивал меня, словно тягучий дым. От этого тона внизу живота мгновенно разливалась липкая, горячая волна, а сердце начинало биться с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку. Я ненавидела его. И до дрожи в коленях обожала, когда он говорил со мной именно так - властно, хищно, не оставляя права выбора. Моё съёмное гнёздышко у университета давно пропиталось этой похотью насквозь. Скрипучий матрас, приглушённый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь тонкие занавески, и он - голодный, уверенный в своей абсолютной власти надо мной. Между нами никогда не было нежности. Поцелуи - для тех, кто ещё верит в любовь. Мы же просто сжигали друг друга дотла, превращаясь в пепел на влажных простынях. Он рванул мои джинсы вниз резким, жадным движением. Ткань жалобно затрещала, молния с противным металлическим скрежетом царапнула нежную кожу бёдер, и эта внезапная, острая вспышка боли только сильнее разожгла огонь внизу живота.
Я уже текла так сильно, что чувствовала, как влага, горячая и тягучая, медленно стекает по внутренней стороне бёдер.
- Сучка... - выдохнул он мне прямо в шею, обжигая мочку уха горячим языком. Его дыхание, прерывистое и хриплое, щекотало кожу. - Какая же ты мокрая, Ками. Уже вся истекаешь. На лекциях строишь из себя неприступную принцессу, а стоило мне оказаться рядом - и киска течёт, как спелый персик.
- Заткнись и трахай меня уже, - выдохнула я, прогибаясь ему навстречу. Я бесстыдно раздвинула бёдра ещё шире, впиваясь ногтями в его крепкие, стальные плечи, чтобы хоть за что-то ухватиться в этом водовороте безумия.
Он хищно усмехнулся, чувствуя, как я дрожу от нетерпения. Без единого лишнего движения, без прелюдий, он резко вошёл в меня - глубоко, до самого конца, одним мощным, сокрушающим толчком. Я выгнулась дугой, громко застонав от сладкой, почти болезненной полноты. Он был таким толстым, горячим, идеально растягивающим меня изнутри.
- Смотри на меня, - рыкнул он, грубо прижимая мои запястья к матрасу над головой. Его глаза горели тёмным, опасным огнём, в которых плескалось животное желание. - Смотри, как я тебя ебу. Скажи, что твоя тесная киска сходит с ума от моего члена.
- Да... чёрт, да! - вскрикнула я, встречая каждый его жёсткий, выверенный толчок движением бёдер. - Ещё... глубже!
Он трахал меня яростно, почти грубо, но до безумия умело. Каждый толчок находил те самые сокровенные точки, от которых темнело в глазах и сбивалось дыхание. Комната наполнилась мокрыми, пошлыми звуками - влажным хлюпаньем наших тел, тяжёлым, сиплым дыханием и ритмичным скрипом старого матраса. Я чувствовала, как он растягивает меня, как его член бьётся глубоко внутри, как его яйца с глухим шлепком ударяются о мою мокрую кожу. Он ускорялся, вбиваясь всё жёстче, всё отчаяннее. Мои внутренние стенки судорожно сжимались вокруг него, обхватывая горячую плоть в липком, влажном плену.
Оргазм нарастал медленно, как гигантская волна перед цунами, и я знала, что он сметёт меня с ног.
- Кончай на мой член, грязная девочка, - прорычал он, впиваясь пальцами в мои ягодицы до боли, до синяков. - Покажи, как сильно ты меня хочешь.
Это было последней каплей. Я взорвалась. Мощная, сладкая судорога прошла по телу, выгибая его дугой. Киска запульсировала вокруг него с такой силой, что я потеряла связь с реальностью, издав хриплый, полный муки и наслаждения крик. В тот же миг он сделал несколько последних, особенно глубоких толчков и выдернул член, с глухим рыком изливаясь густыми, горячими струями мне на живот и грудь. Сперма была обжигающей, липкой, тягучей - она красиво растекалась по моей коже, подсвечиваясь тусклым светом фонаря за окном.
Несколько секунд мы просто тяжело, судорожно дышали, ловя ртом воздух. Тишину нарушал только стук моего бешеного сердца да шум ветра за окном.
Потом он, как всегда, встал без единого ласкового слова. Даже не посмотрел на меня. Вытерся первой попавшейся простынёй, быстро, механически натянул джинсы. Уже у двери обернулся, и на его губах застыла та самая наглая, самодовольная ухмылка, которую я так ненавидела:
- Спасибо, милая. Сегодня твоя киска была просто идеальной. Мокрой и горячей, как я люблю.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка ударил по ушам, словно звонкая пощёчина.
- Придурок... - процедила я в пустоту, сжимая испачканные простыни так, что костяшки пальцев побелели. - Какой же ты конченый ублюдок.
Я ненавидела его всем сердцем. Каждой клеткой своего больного, измученного тела. И всё же какая-то тёмная, изломанная часть меня уже шептала горькую правду: трахается он божественно. Его член - настоящее оружие удовольствия. Он знал каждую чувствительную точку моего тела, каждую трепетную жилку, и умел доводить меня до слёз и судорог даже тогда, когда я мечтала задушить его подушкой. Чистая, животная химия. Ничего больше.
Сперма на животе начала подсыхать, стягивая кожу тугой, липкой плёнкой.
Я заставила себя подняться. Колени дрожали, ноги едва держали. Медленно, словно после тяжёлой болезни, я доковыляла до душа и включила ледяную воду. Жёсткие струи обожгли разгорячённую кожу. Я яростно тёрла себя мочалкой до красноты, до саднящей боли, будто пыталась содрать не только его запах, но и саму память о том, как сладко, как унизительно сладко стонала под ним. Горячая, густая сперма стекала между пальцев вместе с мыльной пеной, уходя в чёрную дыру слива. Постепенно душная, порочная атмосфера комнаты отступала, оставляя после себя только липкую усталость и щемящую, гулкую пустоту в груди.
Завернувшись в большое пушистое полотенце, я вернулась в комнату. Натянула любимую мягкую пижаму с нежным ворсом - ту самую, небесно-голубую, которую мама подарила на прошлый Новый год. Ткань уютно обняла тело, пахла домом и стиральным порошком, словно пытаясь защитить от меня самой себя.
Подошла к зеркалу.
Из отражения на меня смотрела хрупкая девушка с мокрыми светло-каштановыми волосами по плечи, которые тусклыми прядями обрамляли бледное лицо. Большие карие глаза с холодным серым ободком по краю зрачков казались уставшими, потухшими. В них отчётливо читалась слабость, которую я так тщательно прятала от всего мира. Под глазами залегли синие тени, а губы, искусанные в пылу страсти, припухли и покраснели.
- Дура... - тихо шепнула я своему отражению, и эхо этого слова растворилось в сыром воздухе ванной.
В этот момент тишину разрезал звонок. На экране высветилось самое дорогое слово на свете: «Мама».
Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Вся грязная похоть, злость и саморазрушительный порыв мгновенно испарились, уступив место острой, жгучей вине. Она захлестнула меня с головой, как ледяная вода. Я глубоко вдохнула, выровняла голос, заставив его звучать легко и тепло, и приняла вызов.
- Привет, мам, - сказала я, прижимая трубку к уху и стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.
- Ками, солнышко, привет! - мамин родной, такой знакомый голос сразу наполнил комнату светом и теплом. - Как ты там, моя хорошая? Мы с папой уже безумно соскучились. Как дела в университете? Ты нормально поела сегодня? Ты снова сидишь над книгами до ночи?
Я тихо улыбнулась, хотя на душе скребли кошки.
- Всё хорошо, мам. Я поужинала, не переживай. Я тоже очень по вам скучаю.
Ложь об ужине обожгла язык, оставив горький привкус. Я стояла босиком на холодном полу посреди комнаты, где ещё витал тяжёлый, сладковатый запах секса, и пыталась говорить спокойно, будто ничего не произошло. Мама рассказывала, что папа немного задерживается на работе, но обязательно позвонит позже и передает мне огромный привет.
Потом её голос стал чуть тише, в нём прорезалась привычная, тонкая тревога, от которой у меня всегда сжималось сердце:
- Ками... Как ты себя чувствуешь? Грудь не беспокоит? Дышать легко? Погода сейчас такая переменчивая, то дожди, то солнце, а у тебя сессия на носу, стресс...
Внутри всё болезненно сжалось. Мой врождённый порок сердца был для них вечным источником беспокойства, незаживающей раной. Для родителей я навсегда останусь той самой хрупкой, бледной девочкой, которую нужно оберегать от любого сквозняка и любого потрясения. Они и представить не могли, какую бурю я позволяю внутри себя.
- Мам, правда всё в порядке, - мягко ответила я, прижимая ладонь к груди, где под тёплой пижамой всё ещё неровно, сбивчиво стучало сердце. - Таблетки пью по расписанию, давление контролирую. Ничего не болит, честно-честно.
Она заставила меня пообещать, что при любом недомогании я сразу же обращусь к врачу или вызову скорую. Я пообещала, чувствуя, как стыд сжимает горло стальным обручем. Всего несколько минут назад я позволила Равену загнать моё больное, слабое сердце на самый край пропасти, а теперь стояла здесь и спокойно, с улыбкой врала самому близкому человеку.
- Хорошо, моя дорогая. Отдыхай тогда, не засиживайся допоздна. Папа позже наберёт. Мы тебя очень любим, Ками. Ты - наше всё.
- И я вас люблю, мам. До связи.
Я нажала отбой. Телефон медленно, будто нехотя, опустился на измятую, ещё хранящую тепло его тела кровать. Комната снова стала холодной и пугающе тихой. Я осталась наедине со своим изломанным сердцем, жгучей виной и тихой, рабской тоской по человеку, которого презирала больше всего на свете. Тяжёлый, надрывный вздох сорвался с моих губ, растворяясь в полумраке съёмной квартиры. Эмоциональные качели - между животным, грязным сексом с Равеном и хрупким, чистым миром моих родителей - оставляли после себя ощущение полного, опустошающего выгорания. Я чувствовала себя марионеткой, у которой перерезали все нити. Но времени на самобичевание и долгие слёзы не было. Жизнь в чужом городе диктовала суровые правила, и университетские дедлайны безжалостно поджимали, как сжатые челюсти капкана. Я подошла к рабочему столу, на котором высились стопки книг, распечатанные гранки и методички с загнутыми уголками.
Последний курс факультета издательского дела и литературы - это не просто романтическое чтение стихов при свечах, как думают многие по наивности. Это бесконечные часы вычитки текстов до седьмого пота, изучение основ сложной вёрстки, редактуры, тонкостей авторского права и мучительная подготовка дипломного проекта. Работы было невпроворот. Профессора на финишной прямой не щадили никого, требуя от нас профессионализма высшей пробы. Я бросила взгляд на маленькое настольное зеркало. На меня смотрели уставшие глаза, в которых всё ещё дрожали отголоски недавнего шторма, а влажные волосы, едва достающие до плеч, аккуратными прядями обрамляли осунувшееся лицо.
«Соберись, Ками, - приказала я себе, сжимая кулаки. - Пора возвращаться в реальность. Ты не имеешь права разваливаться на части».
Я уселась в кресло, поджав под себя ноги, и включила ноутбук. Экран моргнул, заливая комнату ровным белым светом и открывая бесконечные папки с недописанными эссе и недоредактированными статьями. Но стоило мне занести пальцы над клавиатурой, как в коридоре раздалось тихое, требовательное «Мяу», а следом послышался мягкий, ритмичный стрёкот кошачьих когтей по ламинату.
В комнату неспешно, с истинно королевским достоинством, вошёл Твикс.
Это был невероятно шикарный, статный кот с густой, переливающейся шерстью удивительного окраса - мягкий шоколадный оттенок причудливо смешивался с дымчато-серыми подпалинами, как карамель с дымом. Твикс был не просто домашним любимцем, он был живым, тёплым напоминанием о доме, о родительской любви и о тех удивительных историях, которые мама так любила пересказывать долгими зимними вечерами за чашкой чая с мёдом.
Глядя на то, как кот грациозно запрыгивает на край стола, бесшумно и плавно, я невольно улыбнулась, вспоминая его легендарную «родословную».
Мама всегда с особенным, трепетным теплом рассказывала, как началась вся эта кошачья сага. Много лет назад, когда они с папой ещё только строили свою совместную жизнь, они ехали по загородной трассе в проливной, стеной, дождь. Прямо у обочины папа заметил дрожащий, грязный комок, прижавшийся к мокрой траве - это была молодая кошка редкого шоколадного окраса, худая и напуганная. Родители не смогли проехать мимо: папа остановил машину, мама накинула на неё свой плащ. Они забрали бедняжку, отмыли, вылечили и назвали Милкой. Она стала их первым общим питомцем и настоящим талисманом удачи. А спустя несколько лет, когда папин бизнес уже окреп, они отправились в долгожданный отпуск на Санторини. Мама обожала вспоминать этот остров: ослепительно белые дома, лазурные крыши и бескрайнее, зеркальное море. Но даже там они умудрились найти приключение на свою голову. Прогуливаясь по узким, извилистым улочкам, родители услышали жалобный, тонкий писк и увидели крошечного, пугливого серого котёнка, который отчаянно пытался убежать от своры огромных, злых местных котов. Папа, не раздумывая, разогнал обидчиков, а мама спрятала дрожащего малыша под лёгкий шарф. Перевозка «контрабанды» через границу стоила им кучи нервов, взяток и бумажной волокиты, но серый комочек, получивший имя Милкивей, благополучно прибыл в их уютный дом.
Твикс стал плодом этой удивительной международной любви - сын благородной шоколадной Милки и отважного греческого эмигранта Милкивея.
Родители решили подарить этого роскошного, бархатного котёнка мне, когда отпускали учиться в другой город. Они безумно переживали за моё здоровье, за моё слабое, капризное сердце, поэтому настояли на том, чтобы снять для меня эту уютную квартиру в пешей доступности от университета. Они хотели, чтобы у меня был свой собственный угол, где никто не будет мешать мне учиться, и чтобы рядом всегда был верный, пушистый друг, способный согреть в минуты отчаяния и одиночества.
- Ну что, профессор Твикс, пришёл проверять мою курсовую? - тихо спросила я, протягивая руку, чтобы коснуться его мягкой шерсти.
Кот издал утробное, раскатистое мурлыканье, похожее на звук работающего мотора, и уверенно перешагнул через клавиатуру, укладываясь прямо на раскрытую тетрадь с моими каракулями. Его длинный, пушистый хвост мерно заходил из стороны в сторону, сметая невидимую пыль. Он подставил свою массивную, тяжёлую голову под мою ладонь, требуя законных, заслуженных ласк. Я принялась перебирать пальцами его густой, шёлковый мех, чувствуя, как от этого мерного, успокаивающего мурчания внутри наконец-то утихает буря. С каждой секундой тепло от его тела разливалось по моим рукам, прогоняя ледяную пустоту. Одной рукой я гладила кота, погружаясь в мир его мягкого, живого тепла, а другой выводила на экране строчку за строчкой, погружаясь с головой в анализ модернистской литературы начала двадцатого века.
Учёба на выпускном курсе требовала колоссальной концентрации, и постепенно работа увлекла меня, вытесняя из мыслей образ Равена, его грубые пальцы и обжигающий, хриплый шёпот. Прошёл почти час. Твикс уже сладко посапывал под боком, уткнувшись влажным носом в мой локоть, когда телефон на кровати снова ожил, зажужжав и заплясав на мягком покрывале.
Я потянулась за ним. На этот раз на экране светилось одно-единственное слово: «Папа».
Моё сердце привычно забилось чуть быстрее, но теперь это был тёплый, радостный трепет, а не липкий страх. Я поспешно смахнула зелёную трубку.
- Да, пап! Привет!
- Привет, моя маленькая принцесса! - раздался в трубке глубокий, уверенный и невероятно надёжный голос. От него всегда веяло силой, спокойствием и абсолютной защищённостью. Папа держал собственную сеть успешных ночных клубов в городе, был человеком жёстким в бизнесе, но для меня и мамы он всегда оставался самым мягким, заботливым и нежным мужчиной на свете. - Как ты там? Не отвлекаю от грани науки?
- Нет, папуль, как раз сижу над редактурой, сделала небольшой перерыв. Как твои дела? Как работа?
В трубке послышался мерный гул автомобильного мотора и шуршание шин по мокрому асфальту.
- Да вот, только еду с работы, выдался сумасшедший денёк, - папа устало, но довольно вздохнул. - Новые поставки, договоры, проверки... Сам черт ногу сломит. Но всё закрыли, всё отлично. Ты мне лучше скажи, как твоё самочувствие? Мама говорила, вы созванивались, но я хочу лично услышать. Давление в норме? В груди не давит? Ты не переутомляешься там со своими книжками? Смотри мне, Ками, учёба - это важно, но здоровье на первом месте. Если нужно, я найму тебе помощников для диплома, только скажи слово.
- Ну что ты, папа, справляюсь я, - рассмеялась я, и эта улыбка была самой искренней за весь этот долгий, тяжёлый вечер. - Всё правда хорошо. Сердце ведёт себя прилично, таблетки пью строго по часам, не переживай так. Мне нравится самой со всем разбираться, это ведь моя будущая профессия. Я хочу быть лучшей в своём деле.
- Горжусь тобой, дочка. Ты у меня умница, вся в мать, - в его голосе послышалась бесконечная, всепоглощающая нежность. На заднем фоне звук мотора стал тише, послышался щелчок парктроника. - Ну ладно, Ками, я уже подъезжаю к дому. Вижу в окно, что твоя мамуля меня у ворот встречает, машет вовсю. Пойду сдаваться в её надёжные руки. Ты давай там долго не сиди за компьютером, ложись спать вовремя. Мы тебя очень любим, доченька.
- И я вас очень люблю, пап. Передавай маме поцелуй. Спокойной ночи!
- Спокойной ночи, родная.
Экран погас. Я отложила телефон и посмотрела на Твикса, который приоткрыл один глаз, сверкнув в полумраке янтарным зрачком, словно проверяя, закончила ли я разговаривать.
Родительская любовь, такая чистая, окутывающая и безусловная, сейчас казалась мне спасительным кругом в бушующем море. Да, моя жизнь была полна противоречий и тайных, грязных грехов, о которых они никогда не должны были узнать. Да, я позволяла разрушительной страсти калечить мою душу и тело. Но здесь, в этой тихой комнате, под мерное мурлыканье кота и уютный свет настольной лампы, я понимала, что у меня есть надёжный якорь. И ради них, ради их спокойствия, ради своего будущего, я должна была оставаться сильной. Я не имела права сломаться. Работа затянулась почти до рассвета. Лишь когда небо за окном начало светлеть, окрашиваясь в мягкие пастельные тона - сначала лиловые, потом розовые, - я наконец поставила жирную точку в последнем абзаце своей курсовой. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в голове стоял гул от обилия литературных терминов, но чувство выполненного долга принесло долгожданное, почти физическое облегчение.
Твикс, всё это время дремавший на краю стола, почувствовал, что я закончила, и грациозно спрыгнул на пол, тут же принявшись тереться о мои босые ноги, оплетая их своим пушистым хвостом.
- Сейчас-сейчас, маленький, - пробормотала я, поднимаясь и разминая затёкшую, онемевшую спину. Позвонки противно хрустнули.
Я насыпала ему полную миску ароматного, хрустящего корма, на что он ответил благодарным, требовательным урчанием, тут же уткнувшись носом в миску. Быстро умывшись ледяной водой, чтобы хоть немного прогнать остатки сна и смыть с лица печать усталости, я собрала стопку тетрадей и книг в тяжёлый рюкзак. Сегодняшний день в университете обещал быть насыщенным, и пропускать пары мне было нельзя - до защиты диплома оставались считанные дни, драгоценные часы. Утро встретило меня прохладой и свежим, колючим воздухом, пахнущим мокрой листвой и приближающейся осенью. Идти до корпуса было недолго - всего десять минут неспешным шагом, - и я старалась наслаждаться этим коротким, безмятежным путём. Я вдыхала утреннюю свежесть, слушала пение птиц, смотрела, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, и это помогало окончательно привести мысли в порядок, вытравить из головы липкий туман ночи.
Я уже почти подошла к высокому, серому зданию университета, когда телефон в кармане рюкзака вибрировал, оповещая о новом сообщении. Я достала его, ожидая увидеть уведомление от деканата или напоминание о паре, но на экране высветилось имя, от которого внутри всё неприятно сжалось в тугой узел: «Равен». Мой бывший. Тот, кто когда-то занимал всё моё внимание, все мои мысли, а теперь стал лишь назойливой, липкой тенью, от которой я никак не могла избавиться.
«Привет, принцесса. Не соскучилась? Может, заскочу сегодня вечером? Есть пара идей, как нам скрасить этот скучный вечер...»
Я почувствовала, как к лицу приливает горячая, обжигающая волна гнева. Пальцы быстро, почти яростно застучали по экрану, едва не промахиваясь по клавишам от дрожи:
«Нет, Равен. Мы расстались, помнишь? Не пиши мне больше. Пожалуйста, отвянь».
Ответ пришёл мгновенно, словно он только и ждал моего сообщения, сидя с телефоном в руках:
«О, ты всё такая же колючая. Пытаешься отшить меня? Зря стараешься, я же вижу, как ты злишься - значит, не всё равно. Ладно, не буду сейчас давить, но мы оба знаем, что ты скоро сама позвонишь. Я буду ждать, Ками. Позови меня, когда соскучишься по-настоящему».
- Идиот, - прошипела я сквозь зубы, с силой засовывая телефон обратно в рюкзак.
Руки дрожали от злости. Мелко, противно, так, что я едва удерживала телефон. Его самоуверенность всегда выводила меня из себя, но это навязчивое «ты позвонишь» бесило больше всего на свете. Равен умел играть на нервах - мастерски, виртуозно, даже сейчас, будучи за сотни километров от меня. В этот момент в холле раздался звонок - оповещение о начале лекции. Я глубоко вздохнула, стараясь выровнять дыхание и стереть с лица выражение раздражения. Впереди была важная пара, и я не собиралась позволять Равену испортить мне учебный день.
Я вошла в аудиторию, выбрала место в самом центре, подальше от входа, чтобы никто не отвлекал, и выложила учебники на парту. Преподаватель начал монотонно рассказывать о теории издательского дела, и я, сосредоточившись на его словах, наконец почувствовала, как липкое чувство досады отступает на второй план. Теперь существовали только лекция, конспекты и моё будущее, в котором не было места ни Равену, ни кому-либо ещё, кто мог бы так легко выбить меня из колеи. Профессор, пожилой мужчина в старомодных очках в роговой оправе, расхаживал между рядами, мерно постукивая указкой по ладони. Его голос, суховатый и монотонный, тем не менее удерживал внимание всей группы. Тема сегодняшней лекции была сложной, но безумно интересной: «Специфика редактирования современной постмодернистской прозы и работа с авторскими неологизмами».
Для большинства моих однокурсников это была лишь очередная скучная теория, которую нужно зазубрить к зачёту, но для меня - суть будущей профессии. Я увлечённо скрипела ручкой в тетради, фиксируя тезисы о том, как важно сохранить уникальный стиль писателя, не превратив его текст в сухой академический стандарт, и в то же время не позволить языковому хаосу оттолкнуть читателя.
- Итак, коллеги, - профессор остановился у доски, обводя аудиторию внимательным взглядом поверх очков. - Представьте, что к вам в издательство попадает рукопись, перенасыщенная авторскими новообразованиями, разрушающими привычный синтаксис. Ваши действия как ведущего редактора? Стоит ли безжалостно выправлять текст согласно правилам академических словарей, или же мы обязаны пойти на поводу у творческого эго автора? Кто готов порассуждать?
В аудитории повисла тяжёлая, тягучая тишина. Студенты на задних рядах тут же уткнулись в свои телефоны, симулируя глубокую занятость, а те, кто сидел впереди, принялись усердно изучать текстуру деревянных парт. Никому не хотелось вступать в дискуссию с профессором в девять часов утра. Я глубоко вздохнула. Ещё пару минут назад мысли о Равене и его наглые сообщения пытались пробиться сквозь мою ментальную защиту, но сейчас дух профессионального соперничества и искренний интерес к делу вытеснили всю личную драму. Я подняла руку.
- Пожалуйста, Камелия, - профессор одобрительно кивнул, и на его строгом лице промелькнула слабая улыбка. Он любил, когда на его парах думали, а не просто переписывали слайды.
Я выпрямилась, чувствуя, как внутри просыпается привычный азарт.
- Мне кажется, здесь нельзя действовать радикально, - спокойно и уверенно начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально профессионально. - Безжалостная правка под словарь убьёт индивидуальность произведения, лишит его той самой художественной ценности, ради которой книга, возможно, и создавалась. Задача издателя - не подогнать всех под один шаблон, а выступить своего рода переводчиком между автором и массовой аудиторией. Если неологизмы работают на концепцию романа, создают уникальную атмосферу или отражают психологическое состояние героя, редактор должен мягко интегрировать их, возможно, скорректировав лишь явные логические провалы или перегруженные конструкции, которые мешают восприятию сюжета.
- Прекрасно, - преподаватель сделал шаг в мою сторону, явно довольный ответом. - Но где пролегает та самая грань между гениальным новаторством и банальной безграмотностью, Камелия? Как вам, как специалисту, не упустить этот момент?
- Через контекст и структуру текста, - без колебаний ответила я, листая свои ночные записи в тетради. - У гениального новаторства всегда есть своя внутренняя логика и система. Если автор разрушает языковую норму осознанно, это подчинено общей художественной задаче. А если это банальная безграмотность, то текст рассыпается, в нём нет стержня. Редактор обязан чувствовать эту разницу на интуитивном и, конечно же, на глубоком филологическом уровне.
По аудитории прошёл негромкий шёпот, кто-то из девочек на соседнем ряду согласно кивнул. Профессор удовлетворённо постучал пальцами по кафедре.
- Замечательно, Камелия. Тонкое и очень зрелое понимание процесса. Именно этому мы и пытаемся вас научить все эти четыре года. Запишите, пожалуйста, коллеги: контекстуальный анализ - главный инструмент редактора при работе с авангардной литературой...
Я опустилась на своё место, ощущая приятный прилив адреналина. Моё сердце, ещё ночью умирающее от порочной страсти и жгучей вины, сейчас билось ровно и чётко. Здесь, в этих стенах, я была не «грязной девочкой» Равена. Здесь я была умной, перспективной студенткой, у которой впереди было большое и светлое будущее. Лекция продолжалась. Я быстро записывала примеры из практики известных издательских домов, полностью погружаясь в работу. Время летело незаметно, и с каждой исписанной страницей я всё сильнее уверялась в мысли, что смогу со всем справиться. Моя профессия, мои книги и моя любовь к литературе были той самой нерушимой бронёй, которую никто из мужчин моей жизни не сможет пробить. После лекций я чувствовала себя так, будто меня пропустили через пресс. Бессонная ночь, проведённая за курсовой, взяла своё: ноги налились свинцом, а веки казались тяжёлыми, как бетонные плиты. Единственным желанием было добраться до дома, сбросить тесную одежду и провалиться в забытье.
Добравшись до квартиры, я едва нашла в себе силы, чтобы скинуть рюкзак, переодеться в любимую растянутую футболку и короткие шорты, и кое-как перекусить остатками вчерашнего ужина. Едва голова коснулась подушки, сознание погасло, как выключенный свет. Я проснулась не от будильника, а от странного ощущения нехватки кислорода. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках. На меня давила чья-то тяжесть, горячее дыхание обжигало лицо, а знакомый запах - смесь дорогого табака и резкого парфюма - ударил в нос, как пощёчина.
Равен.
Он навис надо мной, прижимая мои плечи к матрасу своими массивными ладонями. Его глаза в полумраке блестели хищным, нездоровым огнём.
- Какого чёрта?! - я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее вжал меня в кровать. - Ты что здесь забыл? Как ты сюда попал?!
Он коротко, почти издевательски усмехнулся, прижимаясь своим телом к моему. Его губы растянулись в самодовольной улыбке.
- Твой замок, Ками... ты серьёзно? Это не замок, а детская игрушка. Тебе стоит быть осторожнее, когда оставляешь дверь «под охраной» такой хлипкой жестянки. Я ведь могу зайти в любой момент. И, как видишь, захотел. Соскучился по своей послушной девочке.
- Пошёл вон! - я закричала, пытаясь вытолкнуть его, но он был как скала. - Я сказала, убирайся, слышишь? Ничего между нами нет и быть не может!
- Опять ты за своё, - проворчал он, игнорируя мои крики. Его рука, тяжёлая и властная, начала медленно сползать вниз, скользя по ткани моей футболки и опускаясь к краю шортиков. - Ты можешь сколько угодно кричать «нет», но твоё тело... оно предательски скучает по мне. Смотри, как быстро ты реагируешь.
Он резко поддел край шортиков пальцами и с неприятным шуршанием ткани просунул руку внутрь. Его ладонь, грубая и горячая, накрыла мою промежность, не дожидаясь согласия. От неожиданности я охнула, выгнувшись дугой. Он начал ласкать меня бесцеремонно, пошло, надавливая на самые чувствительные точки, словно проверяя уровень моего возбуждения. Его пальцы, привыкшие к грубости, сейчас двигались с пугающей точностью, вызывая волну жара, которая против моей воли пронеслась по венам.
- Какая ты мокрая, Ками... - прошептал он мне прямо в губы, впиваясь в мочку уха зубами. - Вся дрожишь. Пытаешься сопротивляться, но уже вся течёшь для меня. Скажи, что хочешь, чтобы я прямо сейчас содрал с тебя эти жалкие шорты и взял тебя здесь, на этом скрипучем матрасе, пока ты не начнёшь умолять о пощаде?
Я задохнулась от смеси ярости, стыда и того животного отклика, который он так мастерски провоцировал. Моё тело, предательское и слабое, начало откликаться на его наглые движения, подстраиваясь под его ритм. Я ненавидела его за то, как легко он ломал мою защиту, и ненавидела себя за то, что внутри меня уже закипал запретный, болезненный огонь. Внутри меня бушевал ураган: ярость боролась с животным, предательским желанием, которое Равен так легко умел во мне пробуждать. Моё больное сердце колотилось в груди, как сумасшедшая птица в клетке. Я понимала, что должна бороться, должна оттолкнуть его, но его пальцы уже творили со мной то, от чего сознание уплывало в густой, вязкий туман. Каждое его пошлое, намеренное движение находило мгновенный отклик внизу живота.
«Да ну и чёрт с ним, - пронеслась в голове злая, отчаянная мысль. - Сдаться сейчас проще, чем бороться. Кончу от его пальцев, получу своё, а потом пусть катится на все четыре стороны».
Я перестала вырываться и судорожно выдохнула, откинув голову на подушку. Этот безмолвный знак капитуляции Равен поймал мгновенно. Его хищная ухмылка обожгла мою шею.
- Вот так, Ками... - прорычал он, ускоряя темп. Его пальцы, уже полностью покрытые моей горячей влагой, двигались внутри меня яростно и глубоко, заставляя матрас тихо поскрипывать. - Чувствуешь, как сильно ты меня хочешь? Твоя тесная киска буквально сжимает мои пальцы. Ты же сейчас взорвёшься, грязная девочка.
Он нажал сильнее, прямо туда, где концентрировалось всё моё сумасшедшее напряжение. Я закусила губу, чтобы не закричать на весь дом, и бесстыдно подалась бёдрами вперёд, ловя каждое его движение. Комната наполнилась пошлыми, влажными звуками и моим рваным, тяжёлым дыханием. Жар лавиной снёс остатки здравого смысла. Напряжение внутри достигло пика, пальцы на ногах судорожно подогнулись, и меня накрыло. Это был мощный, резкий оргазм, от которого тело выгнулось дугой. Мои внутренние стенки судорожно, частыми толчками сжали его пальцы, выдавливая из меня хриплый, громкий стон. Равен не останавливался, продолжая грубо ласкать меня на самой волне удовольствия, делая эту сладкую судорогу почти болезненной. Я мелко дрожала под ним, полностью опустошённая, тяжело хватая ртом воздух и чувствуя, как липкая влага стекает по бёдрам. Когда судороги оргазма утихли, оставив после себя лишь липкую влагу и звенящую пустоту, я резко открыла глаза. Взгляд Равена, самодовольный и торжествующий, обжёг меня. Он явно ждал, что сейчас я раскисну, стану послушной и податливой.
Но вместо этого внутри меня поднялась волна ледяного, трезвого цинизма. Вся магия его власти испарилась, как только моё тело получило разрядку. Я упёрлась ладонями в его крепкую грудь и с силой оттолкнула от себя, заставляя убрать мокрые пальцы. Равен нахмурился, явно не ожидая такого отпора. Я села на кровати, поправляя задравшуюся футболку, и посмотрела на него сверху вниз - холодно и презрительно.
- Ну и чего ты лыбишься? - мой голос прозвучал на удивление ровно, без единой капли прежней дрожи. - Думаешь, ты победил? Ошибаешься, Равен. Ты больше вообще ничего не значишь для меня.
- Да неужели? - он опасно прищурился, а его челюсть упрямо двинулась вперёд. - А пару секунд назад ты стонала так, будто я твой бог.
- Пару секунд назад мне просто нужно было кончить, - жестоко усмехнулась я, глядя ему прямо в глаза. - Давай начистоту. Ты для меня теперь - просто ходячий член. Удобный инструмент, который всегда под рукой, потому что ты прибегаешь по первому щелчку, стоит тебе только поманить. Инструмент, который я могу трахать и использовать, когда захочу, просто потому что ты сам приносишь себя на блюдечке.
Лицо Равена мгновенно потемнело. Самодовольная ухмылка сползла, сменившись опасной маской ярости. Но меня уже было не остановить. Накопившаяся обида и злость требовали выхода.
- Мне вот просто интересно, Равен... - я наклонила голову набок, притворно задумываясь. - Неужели великий и уверенный в себе альфа-самец не может найти себе другую бабу, которую можно трахать? Неужели на тебя в клубах или на улице вообще девушки не смотрят, раз ты с таким упорством взламываешь мои хлипкие замки и тащишься сюда? Ты выглядишь жалко. Бегаешь за мной как побитая собака, пока я вытираю об тебя ноги.
Это был удар под дых его раздутому эго.
С глухим рыком Равен рванулся вперёд, опрокидывая меня обратно на матрас. Он навис надо мной всей своей тяжёлой массой, грубо перехватив мои запястья и вжав их в подушку. Его глаза горели настоящим, тёмным пламенем, а дыхание прерывалось от злости. От его бархатного голоса не осталось и следа - теперь он хрипел, едва сдерживая ярость:
- Закрой свой рот, Ками! - выплюнул он мне прямо в лицо, его пальцы до боли сжали мои руки. - Ты думаешь, ты можешь так со мной разговаривать? Ты думаешь, что контролируешь это? Да я могу получить любую девку, стоит мне пальцем пошевелить! Но они все - пресные куклы. А ты... ты моя. И сколько бы ты ни исходила желчью, изображая из себя ледяную королеву, твоё тело всегда будет принадлежать мне. Ты отсасываешь у меня и течёшь от моих пальцев, так что не строй из себя хозяйку положения. Я беру тебя, когда хочу, а не наоборот!
- Да что ты говоришь? - я дерзко улыбнулась ему в лицо, хотя сердце в груди совершило болезненный кульбит. - Тогда докажи это. Встань и уйди. Пошёл вон из моей квартиры, Равен. Прямо сейчас. Одевайся и выкатывайся отсюда. Ты мне надоел.
Мы несколько секунд тяжело смотрели друг на друга. Напряжение между нами можно было резать ножом. Его ноздри раздувались от гнева, он явно хотел доказать свою силу прямо сейчас, жёстко и бескомпромиссно. Но мой абсолютно холодный, равнодушный взгляд заставил его отступить. Равен понял, что если он применит силу сейчас, то окончательно потеряет остатки контроля. Он резко отпустил мои запястья, отчего они глухо упали на кровать, и поднялся на ноги. Наспех поправив одежду, он зло бросил на меня быстрый взгляд. На его губы снова вернулась наглая, пугающая ухмылка, хотя в глазах всё ещё плясали искры злости.
- Ладно, принцесса, играй в свои прятки дальше, - процедил он, отходя к двери и бросая на ходу. - Гордись своим маленьким триумфом. Но мы оба знаем, что это ненадолго. Скоро мы снова встретимся. И поверь, в следующий раз ты не отделаешься одними пальцами. Ты сама приползёшь ко мне, когда эта твоя напускная гордость начнёт душить тебя изнутри.
Дверь в коридоре с грохотом захлопнулась, заставив вздрогнуть старый шкаф. В замке что-то жалобно звякнуло.
Я осталась лежать на кровати, глядя в потолок. В комнату робко зашёл испуганный шумом Твикс и тихонько запрыгнул мне на живот, устраиваясь тёплым комочком. Я положила руку на его пушистую спину, чувствуя, как меня начинает крупно дрожать. Слова Равена оставили на душе грязный, липкий след, но внутри всё равно горело упрямое, злое торжество: я смогла его прогнать. На этот раз последнее слово осталось за мной. Я медленно поднялась с кровати, стараясь не потревожить Твикса, который недовольно приоткрыл один глаз и лениво потянулся. Тело всё ещё помнило грубые прикосновения Равена, а в воздухе, казалось, до сих пор витал этот удушливый, порочный запах, от которого хотелось отмыться ещё раз, до красноты, до боли. Но душ бы не помог очистить мысли. Мне нужно было другое лекарство - старое, изломанное, пахнущее пылью и прошлым.
Я подошла к шкафу, запустила руку в самый дальний угол нижней полки, за ворох зимних свитеров, и нащупала пальцами твёрдый переплёт. Мой дневник. Тяжёлая тетрадь в толстой кожаной обложке, которую я начала вести, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Сейчас это было скорее место для слива случайных мыслей, отчётов о том, как прошёл очередной тяжёлый день в университете, и жалоб на бесконечные дедлайны по редактуре. Но если пролистнуть первые страницы, зачитанные когда-то до дыр, оттуда живым, болезненным пламенем вырывалось совсем другое имя.
Айден.
Мой двоюродный брат. Человек, который старше меня на целых шесть лет и который когда-то являлся центром всей моей вселенной.
Я опустилась на пол прямо у шкафа, поджав колени к груди, и открыла первые страницы. Ровный, ещё слегка детский почерк шестнадцатилетней девочки, задыхающейся от первой, запретной, абсолютно неправильной любви. На страницах пестрили воспоминания из глубокого детства. Айден всегда был рядом. Он рос в доме по соседству - мой дядя, мамин родной брат, построил коттедж буквально в двадцати метрах от нашего. Наши дворы разделял лишь невысокий декоративный забор, через который Айден перемахивал за секунду, стоило мне позвать его.
Он всегда заботился обо мне. Защищал от дворовых мальчишек, строил со мной шалаши, катал на велосипеде и терпеливо выслушивал мои девчоночьи капризы. Для моего слабого, врождённо больного сердца он был самым надёжным щитом. Когда мне становилось плохо, он мог часами сидеть у моей кровати, читая вслух приключенческие романы, и его спокойный, глубокий голос действовал лучше любых таблеток. Я росла, безоговорочно веря, что Айден - мой самый преданный ангел-хранитель.
А потом всё изменилось. Детская привязанность незаметно, но стремительно переросла в нечто пугающее, тёмное и непреодолимое. В пятнадцать лет я поняла, что задыхаюсь, когда он обнимает меня при встрече. Что моё сердце бьётся на грани приступа не от болезни, а от того, как его сильные руки подхватывают меня. Я полюбила его. Всем своим существом, каждой трепетной жилкой, наплевав на голос разума, на законы генетики и морали. Моя душа тянулась к нему, как к единственному источнику тепла.
В день моего пятнадцатилетия я не выдержала. Набравшись безумной, граничащей с самоубийством смелости, я затащила его в беседку в глубине сада и, заливаясь краской, заикаясь от слёз, призналась во всём. Мне было пятнадцать. Ему - двадцать один. Взрослый, статный, всё понимающий мужчина и глупая, влюблённая девчонка-подросток.
Я до сих пор помню, как померк его взгляд. Помню ту ледяную, удушающую дистанцию, которую он мгновенно выстроил между нами. Он отшил меня. Спокойно, жёстко, без единой капли жалости. Сказал, что это неправильно, что это подростковые гормоны, глупая блажь, и что я для него всегда была и буду только маленькой сестрёнкой. Его слова резали по живому, уничтожая во мне всё то святое, что я так бережно взращивала.
Но самое страшное началось потом. Чтобы окончательно выбить из моей головы эту «дурь», Айден начал действовать от противного. Словно на зло мне, прямо у меня на глазах, он стал менять девушек как перчатки. Он приводил их в свой дом, смеялся с ними в саду так, чтобы я слышала это из окна своей комнаты, обнимал их на виду у всей улицы. Каждая его новая пассия была очередной пощёчиной для меня.
Он демонстративно разбивал моё сердце, перемалывая его в труху, заставляя меня захлёбываться от ревности и бессилия. Именно тогда во мне родилась эта жгучая, чёрная, всепоглощающая ненависть. Я возненавидела его так же сильно, как и любила.
Жить в двух шагах от его дома стало невыносимой пыткой. Видеть его машину, сталкиваться с ним на семейных праздниках, где он натянуто и вежливо улыбался, делая вид, что ничего не произошло - это медленно убивало меня. Именно поэтому я приложила все силы, чтобы поступить в университет в другом городе. Я рвалась оттуда, как из тюрьмы, готовая бежать на край света, лишь бы больше не дышать с ним одним воздухом. Мои родители думали, что я просто выбираю престижный факультет издательского дела, и с радостью сняли мне эту квартиру. Они и не подозревали, что спасали меня от медленного сумасшествия.
Я с силой захлопнула дневник. Кожаный переплёт глухо хлопнул, подняв едва заметное облачко пыли.
- Пошёл ты к чёрту, Айден... - прошептала я в темноту комнаты, и по щеке скатилась одинокая, горькая слеза. - Ненавижу тебя. Ненавижу.
Я посмотрела на тетрадь в своих руках. Сколько можно таскать за собой это кладбище несбывшихся надежд? Этот дневник, пропитанный слезами, детской обидой и старой болью, связывал меня по рукам и ногам. Из-за этой изломанной, запретной любви к брату я теперь пускала в свою постель таких ублюдков, как Равен, позволяя им разрушать себя, лишь бы заглушить ту древнюю обиду.
Внутри меня закипела яростная, решительная решимость. Стоит выбросить этот дневник в мусорный бак. Нет, лучше сжечь. Сжечь дотла, до самого серого пепла, чтобы не осталось ни единой строчки, ни единого воспоминания о том, как я унижалась перед человеком, который растоптал мои чувства. Огонь должен был очистить мою душу, освободить место для новой, настоящей жизни, где не будет места ни прошлому, ни Айдену, ни его жестокости. Я поднялась с пола, сжимая тетрадь в дрожащих пальцах. Идея сжечь её прямо сейчас казалась единственным спасением, ритуалом очищения, который наконец-то разорвёт эту невидимую пуповину, связывающую меня с прошлым.
Я прошла на кухню. В темноте щёлкнула выключателем, и резкий свет люминесцентной лампы больно ударил по глазам. Твикс, предчувствуя неладное, тихо сел на пороге кухни, внимательно наблюдая за моими хаотичными движениями. Я достала из ящика стола старое металлическое блюдо - мама когда-то привезла его из той самой поездки на Санторини, на нём ещё остался едва заметный орнамент с синими волнами. Символично. То, что было связано с родительским теплом, сейчас должно было принять в себя пепел моего самого грязного секрета. Я положила блюдо на раковину, чиркнула зажигалкой. Маленький язычок пламени задрожал, отражаясь в оконном стекле, за которым расстилался чужой, холодный город.
Я открыла первую страницу. Почти детский, круглый почерк. «14 июля. Сегодня Айден подарил мне кулон в виде сердца. Он сказал, что я его самая любимая девочка на свете...»
У меня перехватило дыхание. Пальцы с зажигалкой застыли в паре миллиметров от сухого бумажного края. Поднести огонь оказалось невыносимо трудно. Словно поджигая эту бумагу, я собиралась заживо сжечь ту пятнадцатилетнюю Ками - хрупкую, искреннюю, способную любить так чисто и безоглядно, до того, как Равен превратил её тело в полигон для своих пошлых игр.
- Не могу... - сорвалось с моих губ хриплым, ломающимся шёпотом.
Я с силой захлопнула дневник и выключила зажигалку. Злость на собственную слабость обожгла изнутри. Какая же я дура! Ненавижу его, презираю за каждую приведённую им девку, за каждый издевательский взгляд, из-за него сбежала за сотни километров - и всё равно храню эти дурацкие мемуары, как величайшую ценность. Сунув тетрадь под мышку, я вернулась в комнату. Яростно выдвинула самый нижний ящик комода, швырнула дневник на самое дно, под ворох старых документов, и с грохотом задвинула его обратно. Нет, я не сожгу его сегодня. Но я запру его там, где он сгниёт сам по себе. Вместе с памятью об Айдене.
Телефон на прикроватной тумбочке внезапно моргнул коротким синим огоньком - пришло уведомление. Я вздрогнула. Сердце, моё слабое, измученное сердце, опять сделало болезненный кувырок. Кто это? Снова Равен со своими угрозами? Я медленно подошла к кровати и взяла мобильный. На экране светилось сообщение в семейном чате от мамы:
«Ками, солнышко, папа передаёт, что перевёл тебе денежку на карточку. Купи себе что-нибудь вкусное к чаю и обязательно выспись на выходных! Мы тебя очень любим»
Следом пискнуло банковское приложение - баланс пополнился на круглую сумму.
Я смотрела на этот короткий текст, и на глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз - от щемящей благодарности. Они там, в своём тихом пригороде, засыпают с мыслями обо мне. Они верят в меня. Профессор сегодня хвалил меня за тонкое понимание литературы. У меня есть Твикс, который прямо сейчас уткнулся мокрым носом в мою щиколотку, требуя внимания. Я глубоко вздохнула, вытирая слёзы рукавом футболки. Хватит. Хватит позволять призракам прошлого и подонкам из настоящего разрушать то, что мои родители так бережно защищали. Я легла на кровать, прижимая к себе пушистого кота, и закрыла глаза. Завтра будет новый день, новые лекции, и я сделаю всё, чтобы стать той, кем они гордятся.
А Айдена... Айдена я просто забуду. Обязана забыть.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛