Решение, которое нельзя было принимать
Тело с громким звуком "чавк" шмякнулось в жидкую грязь дороги, и затихло, конвульсивно дернувшись перед этим напоследок, пока коричневая масса размякшей земли милостиво принимала его в свои объятия. Древко стрелы окончательно и бесповоротно вошло в его глазницу, переломившись пополам, исчезнув в глубине черепа, породив в плоти множество заноз.
Видимой осталась только часть окровавленного оперения, но этого уже никто не узнает. Некому было переворачивать несчастного, что нашел приют под своей же дозорной сосной.
Неразбериха в дуэте с анархией воцарилась быстро, заражая своим стремительным танцем разум каждого кто присутствовал, заставляя совершать дерганные движения, срывать перепуганных лошадей с наспех установленной коновязи, выхватывать оружие чье лезвие блестело в пламени срочно зажженных факелов.
Они чадили, воняли горелым, с них текло масло и жир, обжигая руки несущих, но исправно светили, распространяя вокруг запах горелой шерсти и кожи будучи не в силах выловить своим сиянием несущиеся меж деревьев стремительные фигуры.
Лес то и дело выплевывал стрелы из пушистых крон деревьев, они без промаха разили цели, сталкиваясь с костью и щитами с глухим стуком.
Не успевшие спрятаться за стенки землянок и колеса телег падали как подкошенные, а кто успел - медленно оседали у своего же казавшегося надежны укрытия, пачкая стены землянки красками своего тела, хрипя и выпуская из горла последний в своей жизни стон.
Ведь лес был везде. Лес был со всех сторон.
И дети его были жадны до жизненной влаги.
Вставшее над горизонтом слепяще яркое солнце не увидело на поняле никакой активности.
Пламя с упавших факелов медленно долизывало телеги и повозки, еле ворочая почти затухшими языками пламени, силуэты на траве лежали в нелепых позах, как и упали.
Кто то будто прилег отдохнуть выпустив оружие из ослабевших рук, кто то растянулся в позе звезды демонстрируя налетевшим на следы недавнего происшествия птицам пряжки ремней, были и висящие на ветках деревьев ленивцы, свесившие вниз руки и ноги.
Прилег лицом в траву и юноша. Одетый в скромную монашескую рясу из темной ткани, застегнутой на все имеющиеся пуговицы, линзы аккуратно сложенных около головы очков ловили щедрые на тепло лучи утреннего светила. Светлые волосы почти не растрепались, все еще уложенные по учебному стандарту, на лице не было ни одного красного пятнышка, кроме обсыпавших нос и щеки веснушек. Он выглядел спящим.
Тонкие, покусанные от нервов губы его застыли в довольной улыбке облегчения. Рядом с ним, выпав из разжатых пальцев, лежал потухший сигнальный камень, в чьих внутренностях медленно гас последний свет, игравший этой ночью роль упавшей с неба путеводной звезды.
Этим утром юный богослов получил последний поцелуй солнца.