2
Рина вернулась через четыре дня.
Саша узнал об этом за час до встречи — в ежедневнике появилась запись: «Романова Р. Р. — повторный приём». Он смотрел на эти буквы и чувствовал то, что не мог объяснить даже сам себе. Не радость — скорее, тихое удовлетворение. Она не сбежала. Она пришла снова.
Это был хороший знак. И плохой одновременно. Хороший — потому что она решила бороться. Плохой — потому что её боль оказалась сильнее, чем он предполагал. Люди, которые возвращаются после первого сеанса, редко приходят просто поговорить. Они приходят, потому что больше не могут молчать.
За час до приёма Саша перечитал свои заметки. «Держит дистанцию. Избегает зрительного контакта. Пальцы сжимают сумку. Голос ровный, но срывается на словах "никому не доверяю". Есть подруга Аня — единственная, кто остался после чего-то. Отец умер. С матерью почти не общается. Работает ветеринаром — любит животных за то, что они не предают».
Он подчеркнул последнюю фразу. «Не предают». Ключевое слово. С ним можно было работать.
В десять ровно раздался звонок.
— Открыто, — сказал Саша, как и в прошлый раз.
Она вошла. В тот же серый свитер, с той же сумкой на плече. Волосы сегодня были собраны в низкий хвост — открывали лицо, делали его беззащитным. Саша заметил, что под глазами у неё залегли тени. Она не спала. Или спала, но плохо.
— Здравствуйте, Рина, — сказал он, вставая.
— Здравствуйте, Александр.
Она села в то же кресло — опять на край, опять напряжённая спина. Но в этот раз она не сжимала сумку. Поставила её на пол, рядом с ножкой кресла.
Прогресс.
— Как вы? — спросил Саша.
— Нормально.
— Что значит «нормально»?
Она усмехнулась — снова той невесёлой усмешкой.
— Я дожила до этой встречи. Это уже нормально.
— Вы ждали эту встречу?
— Боялась её, — честно ответила Рина. — И ждала. Наверное, одновременно.
— Спасибо за честность.
Он помолчал секунду, давая ей привыкнуть к комнате, к нему, к тишине.
— Расскажите, что было между нашими встречами.
Рина не сразу начала говорить.
Она сидела, смотрела в окно, за которым виднелись верхушки старых лип. Саша не торопил. Он знал: иногда молчание — это тоже ответ.
— После того как я ушла от вас, — сказала она наконец, — я поехала в клинику. Работала до вечера. Операция у кота была — сложная, с переломом. Хозяева плакали, я их успокаивала.
— Это вас отвлекало?
— Да. От мыслей. — Она посмотрела на него. — Вы специально спросили про работу?
— Я спросил про ваши дни. Работа — их часть.
Рина кивнула.
— На следующий день я никуда не выходила. Сидела дома. Смотрела в стену. Думала о том, зачем я вообще пришла к вам.
— И нашли ответ?
— Нет. — Она покачала головой. — Но решила прийти ещё раз.
— Что вас переубедило?
Рина замолчала. Долго. Саша ждал.
— Аня, — сказала она наконец. — Подруга. Она позвонила. Сказала: «Рина, ты не можешь дальше так жить. Ты заслуживаешь большего, чем стена и сериалы».
— И вы согласились?
— Я никогда с ней не спорю. Она единственная, кто... — Рина запнулась, подбирая слова. — Кто не сдалась.
— Когда другие сдались?
Она не ответила. Но Саша и не ждал ответа — не сейчас.
— Аня права, — сказал он мягко. — Вы заслуживаете большего.
Рина посмотрела на него. Впервые — прямо, не отводя взгляда. Её голубые глаза были уставшими, но в них читалась какая-то отчаянная надежда.
— Вы так говорите, потому что вы психолог? — спросила она.
— Я так говорю, потому что это правда.
Разговор перешёл на другую тему не сразу. Саша задавал нейтральные вопросы — о работе, о животных, о том, что ей нравится делать в свободное время. Рина отвечала односложно, но не закрывалась.
— Кем был ваш отец? — спросил он как бы между прочим.
Рина напряглась. Саша заметил, как её плечи поднялись на пару сантиметров.
— Он... не работал. Последние годы — точно. А раньше — не знаю. Он пил.
— Давно?
— Сколько я себя помню.
— И как это влияло на вашу жизнь?
Рина усмехнулась — горько, без тени веселья.
— Я научилась закрывать дверь на ключ в пять лет. Научилась не выходить из комнаты, когда у них были гости. Научилась не плакать громко, чтобы не привлекать внимание.
Саша записывал. Не слова — ощущения.
— Какие у вас были отношения с матерью?
— Мать работала. Всё время. Днём, ночью, в выходные. Она говорила, что это ради меня. Но я её почти не видела. А когда видела — она была уставшая и злая.
— Вы злитесь на неё?
Рина задумалась. Надолго.
— Нет, — сказала она наконец. — Я её... понимаю. Она пыталась выжить. Просто у неё не получилось спасти и себя, и меня.
— А отец? Вы злитесь на отца?
Рина молчала так долго, что Саша уже решил — она не ответит.
— Я не знаю, — сказала она. — Может быть. Но это не имеет значения. Он умер.
— Имеет, — мягко возразил Саша. — Даже если человек умер, наши чувства к нему никуда не деваются. Они остаются с нами.
Рина посмотрела в окно. За липами плыли облака.
— Может быть, — повторила она. — Я подумаю об этом.
Саша кивнул. Это было уже много.
Час пролетел незаметно. Саша посмотрел на часы — оставалось пять минут.
— Рина, — сказал он. — Вы сегодня сказали важные вещи. Спасибо вам за доверие.
— Я мало что сказала.
— Вы сказали достаточно.
Она поднялась, взяла сумку. Встала прямая, но не такая напряжённая, как в прошлый раз. Или Саше показалось?
— Я могу записаться на следующую встречу? — спросила она.
— Конечно. Администратор вам поможет.
Она кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась.
— Александр?
— Да?
— Вы спросили, почему меня направили к психологу. — Она обернулась, но смотрела не на него — в пол. — Я вам не ответила. Потому что... не готова. Не сейчас.
— Я понимаю, — сказал Саша. — Мы будем идти в вашем темпе.
— Спасибо.
Дверь закрылась.
Саша остался сидеть, глядя на пустое кресло.
Она сказала больше, чем в прошлый раз. Она назвала имя Ани. Она рассказала про отца-алкоголика. Она призналась, что не знает, злится ли на него. Это были маленькие шаги — но именно из них складывается большая дорога.
Она вернётся. Он уже не сомневался.
Ночь
Саша не мог заснуть. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и думал о ней. О том, как она держит сумку. О том, как её голос срывается на слове «никому». О том, как она посмотрела на него в конце — прямо, без защиты.
Он почувствовал лёгкое головокружение. Такое же, как четыре дня назад. А потом — провал.
Он не помнил, что было дальше. Никаких снов. Никаких образов. Только темнота.
А потом — утро.
Саша открыл глаза. Лежал на боку, в той же позе, в которой, кажется, заснул. В комнате было светло — солнце уже вставало. Часы показывали семь утра.
Он сел на кровати, потёр лицо. Чувствовал себя странно — будто не спал, а отсутствовал. В голове была пустота. Не приятная — пугающая.
Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока вода грелась, заглянул в холодильник — ничего. Выключил.
На столе лежал его блокнот. Тот самый, с заметками о пациентах. Саша не помнил, чтобы приносил его на кухню. Он открыл, пролистал. Записи о Рине — на месте. Но в конце страницы, под его аккуратным почерком, кто-то написал:
«Она красивая. Она будет моей».
Почерк был другим. Неровным, злым, с нажимом.
Саша смотрел на эти слова и не понимал. Он не писал этого. Он вообще не помнил, чтобы брал в руки ручку после того, как закрыл ежедневник в кабинете.
Головокружение вернулось. Сильное, тошнотворное.
Он закрыл блокнот, убрал в ящик стола, запер на ключ.
— Устал, — сказал он вслух. — Просто устал.
Но слова не прозвучали убедительно.
Он сделал кофе, выпил его стоя у окна, глядя на просыпающийся город. В голове крутилась чужая фраза: «Она будет моей».
Он отогнал её. И не заметил, как на лице появилась улыбка — не его улыбка. Чужая. Холодная.