Когда деревья были выше

Марлин

Она умерла не в бою, не с палочкой в руке, не выкрикивая чью-то фамилию, как имя спасения. Она умерла в тишине, которая страшнее любого крика.

В ту ночь авроры пришли не за ней. Они пришли за кем-то другим, но в доме Марлин была вся её семья — мама, папа, младший брат, который только-только начал колдовать и всё время случайно поджигал скатерти. И когда в дверь ударили заклинанием, Марлин успела только одно: толкнуть брата в шкаф и крикнуть: «Не выходи!»

А потом дом вспыхнул. Не сразу, не ярко — сначала тихо, будто огонь просто хотел устроиться поудобнее. А потом он стал жадным.

Римус нашёл её на рассвете, когда пепел уже остыл, а небо стало серым от дыма. Она лежала у окна, будто до последнего пыталась увидеть, не идёт ли кто-то на помощь. В её руке был зажат маленький блокнот — тот самый, где она записывала формулы, углы, расчёты, как будто если всё посчитать, мир станет безопаснее. На последней странице было написано: «Если угол падения равен углу отражения, значит, свет можно вернуть».

Кольцо Римус так и не достал. Он положил его рядом с блокнотом, прямо на пепел, будто это был единственный способ сделать предложение — даже если она его уже не услышит.

С тех пор он иногда ловил себя на том, что смотрит на углы домов, на то, как падает свет, и думает: «Она бы посчитала. Она бы нашла способ вернуть свет». Но света не было. Только тень, которая теперь всегда стояла рядом.

Мэри

После смерти Регулуса Мэри не плакала. Она вообще ничего не делала — просто сидела на подоконнике в комнате, которую они когда-то делили, и смотрела, как дождь стекает по стеклу. Ей казалось, что если она пошевелится, если скажет хоть слово, мир поймёт, что она ещё жива, и отнимет что-то ещё.

Она уехала не потому, что хотела сбежать. Она уехала, потому что не могла больше видеть лестницу, по которой Регулус поднимался, чуть сутулясь, будто стеснялся своего роста. Не могла видеть кухню, где он однажды попытался испечь пирог и сжёг противень. Не могла слышать тишину, которая стала слишком громкой без его шагов.

Мэри уехала в маленький прибрежный городок, где пахло солью и рыбой, а не магией. Там она сняла комнату над лавкой, где продавали сети. Хозяйка лавки не знала, кто такая Мэри, не знала про Регулуса, не знала про «Пять искр». И Мэри впервые за долгое время смогла просто быть: пить чай, смотреть на море, иногда напевать себе под нос.

Дракона она взяла с собой. Он сидел на подоконнике и смотрел на волны, будто тоже пытался понять, как жить дальше. Однажды Мэри поймала себя на том, что говорит ему: «Знаешь, он бы посмеялся над этим видом. Сказал бы, что волны слишком шумные». И впервые с момента его смерти она улыбнулась. Не широко, не счастливо — но искренне.

Она не забыла. Просто научилась носить эту боль так, чтобы она не мешала дышать.

Лайла

Зельеварение было её языком. С помощью зелий она говорила с миром: вот это — про терпение, это — про ожидание, это — про то, как боль постепенно становится тише, если дать ей время.

Но после всего, что случилось, каждое зелье стало воспоминанием. Запах полыни напоминал ей о Лили, горькие травы — о Марлин, которая всегда морщилась от сладкого. Даже цвет жидкости в котле мог вдруг напомнить ей о платье Селин — о том самом, цвета ночного неба.

Однажды она стояла у котла, смотрела, как жидкость становится прозрачной, и вдруг поняла, что не может больше. Не может мешать, кипятить, ждать, пока цвет изменится, потому что каждый раз она ждала не результата — она ждала, что кто-то войдёт в дверь и скажет: «Ну, что там у тебя?».

Лайла закрыла лабораторию. Не на день, не на неделю — навсегда. Собрала вещи, села на поезд и поехала туда, где никто не знал, что она умеет варить зелья, которые лечат тоску.

Франция встретила её дождём и запахом свежего хлеба. В Париже она сняла маленькую комнату под крышей, где было слышно, как ветер гуляет по трубам. Первое время она вообще ничего не делала. Просто сидела у окна и смотрела, как город живёт своей жизнью.

Потом она нашла маленькую аптеку, где хозяйка была старой ведьмой и сразу поняла, кто Лайла такая, но ничего не спросила. Просто сказала: «Здесь нужны простые зелья. От простуды, от бессонницы. Ничего волшебного — просто чтобы людям было легче».

И Лайла начала варить. Не для битв, не для экзаменов, не для воспоминаний. Для людей, которые просто хотели выспаться или перестать кашлять. И в этом было какое-то странное утешение: помогать тем, кто просто хочет жить спокойно.

Иногда по ночам она писала письма Юне. Не отправляла — знала, что они не дойдут. Но писала. Рассказывала про кошку, которая сидела на заборе, про запах хлеба по утрам, про то, как меняется цвет неба над Парижем.

«Я уехала, чтобы дышать, — писала она в конце каждого письма. — Но я помню каждую искру».

Они не исчезли. Просто их свет стал другим. Марлин осталась в углах и формулах, в попытках вернуть свет. Мэри — в тихом напеве над морем, в том, как она учится улыбаться. Лайла — в простых зельях и письмах, которые никто не прочтёт.

А Юна в своей камере в Азкабане иногда шепчет про себя эти имена, как заклинание. «Марлин. Мэри. Лайла». И пока она их помнит, «Пять искр» не погасли. Даже если теперь они горят в разных концах мира.