28
Затишье, последовавшее за заседанием совета, было хуже открытой войны. Мы знали, что это не мир, а лишь время, которое наши враги взяли на перегруппировку. Канцлер Юнги и его клика зарылись в архивы не для того, чтобы найти подтверждение моим словам, а чтобы найти способ их опровергнуть, найти лазейку в законе, прецедент, который позволил бы им объявить наш союз недействительным. Каждый день мы с Чонгуком ждали удара.
Эта постоянная угроза только укрепила наш союз, превратив его в нечто большее, чем просто партнерство. Мы жили и дышали в унисон, наши мысли текли в одном русле. Днем мы были стратегами, разбирая донесения и выстраивая линии обороны. А ночи принадлежали нам. В тишине его спальни, вдали от чужих глаз, мы находили утешение друг в друге. Это была не безмятежная идиллия. Наша близость была отчаянной, почти болезненной, как у двух солдат в окопе перед решающим штурмом. Чонгук все еще боролся со своим проклятием, но теперь он был не один. Мой браслет на его запястье и мои руки на его испещренной шрамами спине служили ему якорем, позволяя не сгореть дотла в собственном огне.
Но пока мы строили нашу крепость, в ее стенах жила тихая, незаметная угроза, о которой я почти забыла. Айрин.
После нападения она стала чем-то вроде священной реликвии дворца. Все, от последнего слуги до капитана гвардии, относились к ней с благоговейным трепетом. Она была символом света и невинности, чудом, которое нужно оберегать. Чонгук, верный своему слову, обеспечил ей лучшую охрану. Он относился к ней с подчеркнутой, почти холодной вежливостью. Мужчина видел в ней «полезный актив» и живое напоминание о том мире света и покоя, который был ему недоступен. Он держал ее на расстоянии, но само ее присутствие во дворце было постоянным, тихим укором.
Я видела, как он иногда смотрит на нее, когда думает, что я не замечаю. В его взгляде не было страсти или желания. В нем была тоска. Тоска по простоте, по чистоте, по исцелению, которое она предлагала. И эта его тоска ранила меня сильнее любой открытой измены.
Ревность, которую я испытала в тот первый день, никуда не ушла. Она просто затаилась, превратившись из острого кинжала в тупой, ноющий яд в моей крови. Я ненавидела себя за это чувство. Я, которая знала, что она — «главная героиня», что ее появление предрешено, вела себя как капризная злодейка из той самой книги, которую презирала.
Но мой разум, разум Лисы, привыкший к анализу и не доверяющий красивым фасадам, не давал мне покоя. Что-то в Айрин было не так. Ее идеальность была слишком… идеальной. Ее святость — слишком безупречной. В мире, пропитанном ложью и интригами, не может существовать такой абсолютный свет. Это противоречило всем законам физики и человеческой природы.
«Никогда не доверяй тому, у чего нет недостатков», — вспомнилась мне фраза одного из моих профессоров из прошлой жизни. И я решила проверить.
Я снова позвала к себе моего верного мальчишку. Моего Тэмина.
— Тэмин, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня выяснил, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Все, что сможешь, о леди Айрин. О ее семье, о том, как она жила до приезда в столицу, кто были ее друзья, кто враги. Но, — я посмотрела ему прямо в глаза, — это должно быть сделано в строжайшей тайне. Никто, даже лорд-генерал, не должен знать о нашем разговоре. Это понятно?
Тэмин побледнел. Он боготворил Чонгука и мысль о том, чтобы делать что-то за его спиной, приводила его в ужас. Но его преданность мне была сильнее.
— Да, моя леди, — твердо ответил мальчишка. — Я все узнаю.
Следующие несколько недель Тэмин, используя свои связи среди дворцовой челяди и свои собственные неприметные таланты, по крупицам собирал информацию. Сначала все, что он приносил, лишь подтверждало официальную легенду. Айрин — дочь скромного деревенского старосты из далекой южной провинции. С детства проявляла дар к целительству, лечила больных животных и односельчан. Ее слава росла, и когда заболел сын первого министра, отчаявшийся отец послал за ней гонцов. Она приехала, совершила чудо, и благодарный министр представил ее ко двору. История была красивой, как сказка. И такой же неправдоподобной.
— Слишком гладко, Тэмин, — сказала я, просматривая его отчеты. — Все это похоже на заранее написанный сценарий. Копай глубже. Мне не нужны официальные истории. Мне нужны слухи, сплетни, то, о чем люди не рассказывают просто так. Узнай о ее семье. Кто ее дядья, тетки, двоюродные братья? Где они сейчас?
Именно этот приказ и принес первые плоды. Спустя еще неделю Тэмин вернулся, и его глаза горели лихорадочным блеском.
— Моя леди, я нашел, — прошептал он, убедившись, что мы одни. — Это было непросто. Семья у нее и правда простая. Но был один дядя, брат ее матери. Его звали Домин. Он ушел из деревни много лет назад, еще до рождения Айрин. Сказал, что отправляется в столицу искать счастья. С тех пор о нем никто не слышал.
— И что в этом странного? — спросила я.
— То, что он не просто ушел, моя леди. Он был изгнан. Старики в деревне до сих пор помнят. Говорят, он связался с какими-то темными людьми, участвовал в странных ритуалах в лесу. Староста, его собственный шурин, выгнал его, чтобы не навлекать беду на деревню.
Мое сердце забилось быстрее.
— Ритуалы? Что за ритуалы?
— Никто точно не знает. Говорят, они поклонялись какой-то тьме, какому-то божеству, что питается силой. Они называли себя… «Ашша'и».
Пожиратели Огня.
Комната поплыла у меня перед глазами. Дядя Айрин был членом культа.
— Тэмин, — мой голос был едва слышен. — Узнай все, что сможешь, об этом Домине. Где он был все эти годы? Чем занимался?
Это было почти невозможно. Искать человека, пропавшего двадцать лет назад. Но Тэмин был гением. Он подключил своих знакомых в городской страже, в гильдии торговцев, в портовых тавернах. И через несколько дней он принес мне последнюю, недостающую часть мозаики.
— Его нашли, моя леди, — произнес мальчишка, и его голос дрожал от волнения. — Вернее, не совсем его, а сведения о нем. Домин, уроженец южной провинции. Десять лет назад он поступил на службу… в личную гвардию канцлера Юнги. Он дослужился до чина лейтенанта. И погиб три года назад во время пограничной стычки.
Канцлер Юнги. Дядя Айрин служил главному врагу Чонгука. И он был членом культа.
Все встало на свои места. Это не было совпадением. Это был план. Дьявольски хитрый, рассчитанный на годы вперед.
Айрин не была случайной деревенской целительницей. Она была оружием, которое канцлер и культ готовили много лет. Ее «божественный дар»… что, если это не дар богов? Что, если это другая форма магии? Манипулятивная, вкрадчивая, способная не просто лечить, а влиять на разум, вызывать доверие, привязанность, тоску по свету и покою? Что, если ее «исцеление» было лишь способом подключиться к силе Чонгука, изучить ее, найти ее уязвимости?
Ее появление в столице, «чудесное» спасение сына министра — все это было спектаклем, чтобы ввести ее во дворец. Чтобы она оказалась рядом с Чонгуком. Чтобы он увидел в ней свою «истинную пару». Чтобы он впустил ее в свое сердце, доверился ей. А потом, в нужный момент, она бы нанесла удар. Не кинжалом. А предательством. Она бы стала тем ключом, который откроет его душу для Пожирателей Огня.
«Главная героиня»… она была главным злодеем. Троянским конем, которого ввели в нашу крепость под видом самого ценного дара.
Я сидела в своем кресле, и холодный ужас сковывал мое тело. Я смотрела на все доказательства, собранные Тэмином, и понимала, что держу в руках бомбу замедленного действия. Бомбу, которая может уничтожить не только Айрин, но и нас с Чонгуком.
Потому что кто мне поверит? Если я расскажу об этом генералу, как это будет выглядеть? Как приступ ревности. Как грязная интрига, попытка очернить светлый образ его спасительницы. Он, который так отчаянно тянется к ее свету, который видит в ней все то, чего лишен сам… он может не поверить. Мужчина может решить, что это я — зло, пытающееся уничтожить его единственную надежду на покой.
Я оказалась в ловушке. Я знала правду. Но эта правда была настолько чудовищной, что могла уничтожить меня саму.
Я посмотрела в окно. Во дворце зажигались огни. Где-то там, в своих покоях, сидела святая Айрин, нежный полевой цветок. И ждала. Ждала своего часа, чтобы нанести смертельный удар.
И я была единственной, кто стоял у нее на пути.