Феерверк для одного [Гогосигмы] — Школьное АУ
Школьный культурный фестиваль был в самом разгаре. Коридоры пестрели самодельными гирляндами, из классов доносились запахи карамели и попкорна, а на сцене актового зала уже вторую репетицию кто-то фальшиво пел. Сигма стоял у стенда с программками, раздавая их прохожим, и пытался не обращать внимания на то, что его сменщик опять куда-то исчез.
— Сигма-кун! Ты такой ответственный! — пропела учительница, похлопав его по плечу. — Если бы все были как ты, у нас был бы идеальный фестиваль.
Сигма лишь улыбнулся, но внутри уже начинало зреть беспокойство. Где этот безумец? Он обещал помочь украшать актовый зал, но вместо этого уже полчаса, как скрылся в неизвестном направлении. Сигма вздохнул и пошёл искать его по коридорам.
Он нашёл Гоголя на крыше. Конечно. Где же ещё ему быть, как не там, где ветер треплет его белые волосы, а под ногами — весь город, такой маленький и игрушечный. Николай стоял на самом краю ограждения, раскинув руки в стороны, и смеялся.
— Ах, Сигма! Ты пришёл! — он легко спрыгнул вниз, словно ничего не случилось, и подбежал к нему. — Ты такой скучный, всё время ходишь с этим своим графиком. Посмотри, какое небо! Оно сегодня особенное!
Сигма открыл было рот, чтобы отчитать его, но потом заметил в руках Гоголя связку воздушных шаров. Разноцветных, ярких, они трепетали на ветру, и один из них, красный, пытался улететь.
— Шары? — Сигма нахмурился. — Зачем ты их сюда притащил? Мы должны были вешать гирлянды!
— Гирлянды — это скучно! — Гоголь закружился на месте, и его длинный плащ развевался как крылья. — Я хочу запустить их в небо! Смотри, каждый шар — это желание. Если отпустить его, оно обязательно сбудется!
— Это глупо, — сказал Сигма, но в голосе не было злости. Он привык к этим выходкам. — Ты просто хочешь устроить беспорядок.
Гоголь внезапно остановился и посмотрел на него с такой серьёзностью, что Сигма даже опешил.
— Ты никогда не загадываешь желаний, да? — спросил Николай тихо. — Потому что думаешь, что они не сбываются. Но если не загадать, то точно не сбудется!
Он сунул Сигме в руку один шар — синий, цвета глубокого океана.
— Загадай что-нибудь, — сказал он, и его голос вдруг потерял обычную театральность. — Просто для меня.
Сигма посмотрел на шар, потом на Гоголя, и его сердце сжалось от странного тепла. Он никогда не умел отказывать этому человеку, даже когда тот был невыносим. Он зажмурился и мысленно произнёс: «Чтобы этот дурак был чуть счастливее».
Он разжал пальцы, и шар взмыл вверх, присоединяясь к другим, которые Гоголь уже отпустил. Они взлетали, сверкая на солнце, и уносились в высь, становясь точками.
— Красиво, правда? — прошептал Гоголь, и Сигма почувствовал, как его рука накрывает его ладонь. — Я хотел устроить этот фейерверк только для нас. Никаких гирлянд, никаких людей. Только ты и я.
Сигма повернул голову и увидел, как солнечный свет играет в белых волосах Гоголя, как его глаза, обычно безумные, сейчас смотрят на него с нежностью. У Сигмы перехватило дыхание.
— Ты... ты же понимаешь, что нас будут искать, — выдавил он, но его голос дрогнул.
— Пусть ищут, — Гоголь усмехнулся и вдруг обнял его, прижимая к себе. — Они никогда не найдут нас, если мы не захотим. А я хочу быть здесь. С тобой.
Сигма замер, чувствуя тепло его тела, запах ветра и шаров. Потом медленно, робко, обнял в ответ.
— Ты невыносим, — прошептал он, уткнувшись носом в плечо Гоголя. — Но... спасибо за фейерверк.
Гоголь рассмеялся — звонко, радостно, и этот смех будто разнёсся над всей школой. Он отстранился, взял лицо Сигмы в ладони и посмотрел прямо в глаза.
— Знаешь, Сигма, — сказал он, — если бы я был нормальным, я бы сказал, что люблю тебя. Но я — ненормальный. Поэтому я скажу: ты — мой самый лучший шар, и я никогда тебя не отпущу.
И прежде чем Сигма успел ответить, Гоголь чмокнул его в щёку и побежал к лестнице, крикнув на прощание:
— А теперь бежим! А то нас точно поймают, и я хочу, чтобы ты сам выбрал нам наказание!
Сигма стоял, прижимая ладонь к горящей щеке, и смотрел ему вслед. На небе всё ещё плыли воздушные шары, унося его желание куда-то ввысь.
— Идиот, — выдохнул он, но улыбался так широко, как не улыбался уже очень давно.
А потом он побежал за ним — потому что с Гоголем всегда нужно было бежать, иначе можно пропустить всё самое важное.