Снегурочка строгого режима

День корпоратива начался с того, что «Морозный Синдикат» попытался выглядеть спокойным.

Получалось у него плохо.

С самого утра бывший особняк на Кленовой набережной дышал так, будто за ночь в нём поселился целый рой праздничных духов с дедлайном. По галереям носились снежинки-курьеры, гномы катили тележки с коробками, ведьмы из клиентской магии проверяли скатерти-самобранки, вампиры юридического отдела подписывали согласия на участие в хороводах, а снежные элементали парили под потолком и осторожно развешивали ледяные фонарики, которые обещали «не капать, не взрываться и не формировать сосульки юридически значимого размера».

Корпоратив должен был начаться в шестнадцать ноль-ноль.

И это меняло всё.

Вечером праздник мог притвориться балом: свечи, полумрак, бокалы, взрослые разговоры, усталые улыбки сотрудников и торжественная иллюзия, что все пришли добровольно. Днём же в «Морозный Синдикат» должны были прибыть дети сотрудников — а дети, как знала Алиса, были существами гораздо более опасными, чем любая комиссия.

Комиссия хотя бы писала замечания в папку.

Дети произносили их вслух.

Алиса пришла к одиннадцати, хотя официально могла позже.

Она просто не смогла сидеть дома.

Себастиан проводил её до двери взглядом существа, которому уже всё понятно.

— Это не побег, — сказала Алиса, застёгивая пальто.

Кот, развалившийся на подоконнике, медленно моргнул.

— Это подготовка, — уточнила она.

Себастиан зевнул так выразительно, будто подготовка, по его мнению, давно перешла в стадию личной катастрофы.

— И вообще, — добавила Алиса, надевая перчатки, — у меня сегодня очень важный день.

Кот опустил голову на лапы.

— Не смотри так. Я профессионал.

Себастиан прикрыл глаза.

Это было хуже возражения.

По дороге к «Морозному Синдикату» Вьюжногорск казался праздничным не по распоряжению, а по собственному желанию. Снег лежал на перилах мостов ровными белыми складками, вывески лавок мерцали морозным золотом, окна булочной «Плюшка судьбы» запотели от корицы, а на городской башне часы отбивали каждый час с таким достоинством, будто тоже знали: сегодня у кого-то решится не только корпоратив.

Алиса шла быстро.

В руках у неё была папка со сценариями, в сумке — запасные шпильки для кокошника, нитка, иголка, три амулета от внезапных конфетти, тёплые пластыри для ног и маленькая шоколадка, которую она положила туда «на случай энергетического спада».

На самом деле шоколадка была на случай, если Виктория Валерьевна вдруг скажет что-нибудь вроде «я передумала говорить после праздника».

Алиса надеялась, что шоколадка не понадобится.

У входа в здание висела огромная еловая арка. На ней серебряными буквами без единой ошибки мерцало: «Новогодний корпоратив “Морозного Синдиката”».

Под аркой, видимо по инициативе снабжения, стояла маленькая табличка:

«Просьба не прислоняться к магическим украшениям. Они прислоняются в ответ».

Алиса улыбнулась.

Внутри было тепло, шумно и пахло так, как должен пахнуть праздник в магической компании, которая до последнего пыталась спрятать панику за регламентом: хвоей, мандаринами, горячим воском, имбирным печеньем, полированной древесиной, кофе, свежей бумагой и едва уловимым морозом из старого крыла.

В холле ведьмы из клиентской магии репетировали встречу гостей.

— Добро пожаловать на праздник! — говорила одна из них, улыбаясь так сияюще, что ближайшая гирлянда попыталась конкурировать и перегорела от усилий.

— Мягче, — сказала вторая. — Ты звучишь как скатерть-самобранка перед атакой.

— Скатерти не атакуют.

Из соседнего зала донёсся возмущённый голос:

— Эта — атаковала салатником!

Алиса прошла дальше и едва не столкнулась с гномом из снабжения, который нёс под мышкой три декоративных венка и один подозрительно живой пряник.

— Осторожно, — сказал гном. — Пряник нервный.

Пряник посмотрел на Алису глазурными глазами и пискнул:

— Я не готов к сцене.

— Никто не готов, — утешила его Алиса. — Но у нас корпоратив.

Пряник, кажется, принял это как философию.

В большом зале уже кипела последняя подготовка.

Если вчера зал был красивым, то сегодня он наконец стал праздничным. Не идеальным, не музейным, не таким, чтобы комиссия прослезилась по графику, а живым — с лёгкой суетой у столов, с мерцанием сотен маленьких огней, с хвоей, отражённой в высоких окнах, с серебряной дорожкой, которая вела к сцене, и с кругом стульев, поставленных так, чтобы детям было видно всё, а взрослым оставалась возможность притвориться, что они просто стоят рядом.

У дальней стены, под окнами, уже накрывали банкет.

Длинные столы покрывали белые скатерти с вышивкой в виде морозных ветвей. По ним бежали тонкие голубые огоньки — не огонь, а зачарованный иней, безопасный, утверждённый, подписанный и, по словам юридического отдела, «не способный причинить имущественный вред при нормальном уровне восторга». На блюдах лежали пирожки, мандарины, пряники-снежинки, тёплые булочки, миниатюрные пирожные, которые меняли цвет глазури от смеха, и прозрачные кувшины с морсом, в котором плавали светящиеся клюквенные искры.

Для взрослых отдельно поставили стол с кофе, травяным чаем, горячим шоколадом и безалкогольным пряным напитком, который отдел праздников настаивал называть «глинтвейном для законопослушных».

Скатерти-самобранки вели себя прилично.

Пока.

Милана стояла у ёлки и руководила снежными духами, которые развешивали последние игрушки. Ёлка сияла не ярко, а глубоко: синими, серебряными и тёпло-золотыми огнями, будто в её ветвях поселился небольшой зимний город. Под ней лежали подарки — настоящие, проверенные, подписанные, отсортированные по возрасту, аллергиям, магической чувствительности и вероятности того, что ребёнок попытается разобрать подарок на компоненты.

У сцены Марфа Илларионовна спорила с портным-гномом о том, можно ли считать подол торжественным, если он не шуршит.

— Подол обязан шуршать, — говорила Марфа. — Иначе зачем он вообще существует?

— Подол обязан не мешать ногам, — отвечал гном. — Это его основная трудовая функция.

— У вас слишком сухие отношения с тканью.

— Зато ткань не подаёт жалобы.

Вампир из юридического отдела стоял рядом с блокнотом и видом существа, которому жалобы снятся даже днём.

Деревянный олень на колёсиках находился у края ковра. На его шее висел красный бантик, а рядом кто-то предусмотрительно поставил маленькую табличку: «Допущен к маршруту при условии соблюдения дистанции».

Алиса остановилась и рассмеялась.

— Это кто сделал?

— Мефодий Карпович прислал утром, — сказал вампир. — С печатью.

— Олень официально признан?

— Временным объектом праздничной логистики.

Олень скрипнул.

Гордо.

— Поздравляю, — сказала ему Алиса. — У вас карьера.

Олень, естественно, не ответил.

Но выглядел так, будто всегда знал.

— Алиса! — Марфа заметила её и тут же направилась к ней, шурша лентами, сантиметром и собственной важностью. — Наконец-то. Костюм готов, отпарен, благословлён, проверен на подол, устойчивость кокошника, совместимость с брошью и внезапные взгляды руководства.

— Последнее обязательно было проверять?

— После вчерашнего? Дорогая, это теперь отдельный пункт техники безопасности.

Алиса почувствовала, как лицо становится теплее.

Брошь-метёлка на её воротнике оставалась холодной.

Предательница решила сегодня действовать тоньше.

— Виктория Валерьевна уже в зале? — спросила Алиса, стараясь звучать естественно.

Марфа улыбнулась так, будто естественность только что упала в снег и оставила следы.

— В кабинете рядом со сценой. Готовится.

— К номеру?

— К существованию в шапке.

Алиса прикусила губу, чтобы не рассмеяться слишком заметно.

— Всё настолько серьёзно?

— Она уже трижды спросила, можно ли считать искусственную бороду обязательной.

— И что вы ответили?

— Что дети ждут Деда Мороза.

— Она сказала, что дети должны развивать устойчивость к неожиданностям?

Марфа посмотрела на неё с уважением.

— Почти дословно.

Алиса поправила очки.

— Я поговорю с ней.

— Только осторожно, — сказала Марфа. — В этом костюме она выглядит так, будто может вручить подарок и одновременно провести аудит моральных качеств.

— То есть идеально.

— Ужасно идеально.

Алиса прошла к маленькому кабинету за сценой.

С каждым шагом сердце начинало вести себя всё менее профессионально. Сегодня у неё был список дел: переодеться, проверить сценарий, убедиться, что мешок не выдаст философские носки детям младше шести, помочь Виктории с репликами, провести праздник, пережить аплодисменты, не уронить кокошник, не растерять подарки, не дать Григорию начать незапланированную речь из сугроба.

И после всего этого — поговорить.

Не совсем рабочее.

Она подняла руку и постучала.

— Войдите, — прозвучало изнутри.

Алиса вошла.

И остановилась на пороге.

Виктория Валерьевна стояла перед высоким зеркалом в полном облачении Деда Мороза строгого режима.

Это действительно был не красный балахон.

Отдел праздников, слава всем зимним духам, не просто выдержал характер — он за ночь переделал вчерашний костюм ровно так, как хотела Виктория Валерьевна: убрал всё лишнее, приглушил цвет, подчинил блеск строгой линии и оставил празднику только то, что могло пройти её внутренний контроль качества.

Теперь на Виктории было тёмное парадное зимнее одеяние глубокого бордово-чёрного оттенка с серебряной отделкой, высоким воротником и строгой линией плеч. Ткань лежала тяжело и красиво, словно была сшита из зимней ночи, которая получила должность. По краям рукавов и подолу шёл серебристый узор морозных ветвей. Широкий пояс подчёркивал осанку. На плечах лежала короткая меховая накидка — не пушистая и смешная, а сдержанная, почти военная.

На голове у Виктории была шапка Деда Мороза — тёмная, с серебряным мехом, специально скроенная так, чтобы не мешать рогам. Рога выглядывали из аккуратных прорезей, и это, по мнению Алисы, делало образ не менее праздничным, а гораздо более честным.

В одной руке Виктория держала посох.

В другой — искусственную белую бороду.

С таким выражением лица, будто борода совершила служебное преступление.

Мешок с подарками стоял у её ног, тихо шуршал и, кажется, получал удовольствие от ситуации.

— Добрый день, Виктория Валерьевна, — сказала Алиса.

— Госпожа Алиса, — ответила Виктория.

Их взгляды встретились в зеркале.

На секунду все слова, которые Алиса принесла с собой, разошлись в стороны, как сотрудники перед проверкой.

Потом мешок фыркнул.

Жизнь вернулась к норме.

— Вы уже почти готовы, — сказала Алиса.

— Нет.

— Почему?

Виктория подняла бороду.

— Это.

— Борода.

— Я знаю название.

— Она обязательна?

— Марфа утверждает, что да.

— Детям будет легче поверить, что перед ними Дед Мороз.

— Детям следует верить фактам.

— Факт в том, что Дед Мороз с бородой.

— Факт в том, что я демоница в шапке, с посохом и сомнительным текстилем у ног.

Мешок обиженно шевельнулся.

— Сомнительно эмоциональным текстилем, — уточнила Алиса.

— Это не улучшает характеристику.

Алиса подошла ближе и осторожно взяла бороду за край.

— Можно?

Виктория протянула ей бороду.

Их пальцы коснулись.

Теперь Алиса не перестала слышать часы.

Она просто услышала ещё и собственное сердце.

Виктория тоже не отстранилась сразу.

После вчерашнего жеста с серебряной ниткой между ними словно появилась новая тонкая договорённость: не торопиться отступать, если отступать не хочется.

— Она лёгкая, — сказала Алиса, рассматривая бороду.

— Она абсурдна.

— Многое праздничное абсурдно.

— Это не оправдание.

— Но традиция.

— Традиции часто являются узаконенным повторением странных решений.

— А иногда — тем, что помогает людям почувствовать себя дома.

Виктория посмотрела на неё.

Без привычного мгновенного возражения.

Алиса чуть мягче улыбнулась.

— Можно я помогу?

Виктория помолчала.

— Разрешаю.

— Как официально.

— Я в костюме должностного зимнего лица. Официальность неизбежна.

Алиса поднялась на носочки, но всё равно не достала как следует.

Виктория посмотрела вниз.

— Стул?

— Нет, — быстро сказала Алиса. — Я справлюсь.

— Вы не дотягиваетесь.

— Я ведьма. Мы иногда решаем проблемы не ростом.

Она щёлкнула пальцами.

Борода послушно поднялась в воздух, подплыла к лицу Виктории и застыла на нужной высоте. Алиса аккуратно закрепила тонкие невидимые застёжки, стараясь не смотреть слишком долго на линию её подбородка и губы, которые борода сейчас должна была скрыть от детей, сотрудников, комиссии, мира и, что особенно несправедливо, от Алисы.

— Готово, — сказала она.

Виктория повернулась к зеркалу.

Смотрела долго.

Молчала ещё дольше.

— Это снижает уровень угрозы? — спросила Алиса.

— Это снижает узнаваемость.

— Для детей — плюс.

— Для дисциплины — вопрос.

Мешок выдал тихий шорох.

Алиса покосилась на него.

— Только не носки.

Мешок притих.

Виктория взяла посох и выпрямилась.

В полном образе она выглядела так величественно, что даже борода не делала её смешной. Скорее, наоборот: превращала в древнего зимнего судью из сказки, который мог проверить список хорошего поведения, вручить подарок, остановить метель и, возможно, лично отчитаться перед северными ветрами за нарушение сроков.

Алиса вдруг поняла, что улыбается.

— Что? — спросила Виктория.

— Вы очень убедительный Дед Мороз.

— Это комплимент?

— Профессиональное заключение.

— Брошь?

— Молчит.

— Значит, заключение подлинное.

— Более того, празднично подтверждённое.

Виктория посмотрела на неё через зеркало.

Из-за бороды её выражение стало труднее читать, но глаза оставались прежними — янтарными, внимательными, слишком ясными для Алисы, которая весь день пыталась держать себя в руках.

— Вы тоже готовы? — спросила Виктория.

Алиса вдохнула.

— Почти.

— Что осталось?

«Сказать вам правду», — подумала Алиса.

Но до праздника оставалась пара часов, за дверью носились сотрудники, дети должны были прийти к четырём, мешок мог услышать и выдать что-нибудь ужасно точное, а Виктория стояла в бороде Деда Мороза с выражением существа, которое и так слишком многое сегодня приняло.

— Костюм, — сказала Алиса. — И не забыть сценарий.

Брошь молчала.

Потому что это тоже было правдой.

Не вся.

Но правда.

Виктория задержала взгляд на ней.

— Хорошо. Если потребуется помощь с кокошником, сообщите.

Алиса чуть не сказала: «А если с признанием?»

Но только кивнула.

— Сообщу.

Виктория прошла к столу, где лежала коробочка с серебряной заколкой — та самая, вчерашняя, подаренная мешком с невозможной биркой.

Алиса заметила её сразу.

И заметила, как Виктория остановилась.

На мгновение.

Совсем ненадолго.

Потом демоница взяла коробочку, открыла и посмотрела на заколку.

У Алисы сердце сделало такой кульбит, что, казалось, даже посох должен был выдать салют.

Но посох молчал.

Виктория медленно подняла заколку и закрепила её у основания шапки — там, где серебряный мех переходил в тёмную ткань. Строгая снежинка почти сливалась с отделкой, но Алиса видела её прекрасно.

Видела слишком прекрасно.

— Это… — начала она.

— Предмет прошёл повторную проверку на проклятия, — сказала Виктория.

— Конечно.

— Магических угроз не обнаружено.

— Разумеется.

— Визуально соответствует образу.

— Безусловно.

— И не конфликтует с утверждённой цветовой схемой.

Алиса прижала папку к груди.

— Очень веские причины, чтобы надеть подарок от эмоционально нестабильного текстиля.

Виктория посмотрела на неё.

— Я предпочитаю формулировку «артефакт с повышенной наблюдательностью».

Алиса замерла.

Слова легли между ними мягко, как снег.

Виктория не улыбнулась.

Но ей и не нужно было.

— Вам идёт, — сказала Алиса тихо.

— Брошь?

— Молчит.

— Хорошо.

— Хотя в этом случае её мнение не имеет значения.

Виктория удержала взгляд.

— Зафиксировано.

И снова это слово прозвучало не как канцелярия.

А как место, где что-то важное положили на хранение.

К четырём часам «Морозный Синдикат» был готов настолько, насколько вообще может быть готово место, где половина реквизита обладает характером.

Первые гости начали приходить без десяти четыре.

Сначала сотрудники приводили детей по одному или по двое: ведьмы — девочек в блестящих шапках и мальчиков с карманами, подозрительно полными мелких амулетов; гномы — малышей в тёплых жилетах и с серьёзными лицами будущих мастеров; вампиры — идеально одетых детей, которые вежливо здоровались и тут же просили посмотреть на печати допуска; оборотни из продаж — шумных, счастливых, румяных ребятишек, которые с порога спрашивали, будет ли настоящий Дед Мороз и можно ли потрогать оленя.

Оленя трогать было нельзя.

Олень выглядел разочарованным.

Алиса уже была в образе Снегурочки.

Костюм лёг на неё знакомо, почти родно: морозно-голубой, тонко вышитый, с лёгким мехом у воротника и рукавов. Кокошник держался уверенно. Очки блестели в свете гирлянд. Брошь-метёлка сидела на воротнике так невинно, будто никогда в жизни не разоблачала хозяйку в опасной близости к правде.

Дети смотрели на Алису с любопытством.

Одна маленькая девочка лет пяти, с синим бантом и серьёзными глазами, подошла ближе.

— Вы настоящая Снегурочка?

Алиса присела перед ней.

— Сегодня — да.

— А завтра?

— Завтра, возможно, тоже. Но уже без кокошника.

Девочка подумала.

— А Дед Мороз строгий?

Алиса посмотрела в сторону сцены, где за ширмой неподвижно стояла Виктория в полном облачении, с посохом, мешком и бородой. Даже издалека она излучала такую организованную зиму, что рядом с ней любая метель выглядела бы неряшливо.

— Немного, — сказала Алиса. — Но он очень старается быть праздничным.

— Это трудно?

— Иногда труднее, чем казаться строгим.

Девочка кивнула так, будто поняла гораздо больше, чем положено в пять лет.

— Тогда я ему улыбнусь.

— Думаю, это поможет.

К четырём десяти зал наполнился.

Сотрудники рассаживались и расходились к столам, дети кружили вокруг ёлки, снежные духи парили над карнизами и посыпали воздух мягкими искрами. Скатерти-самобранки, получив строгий инструктаж, вели себя образцово: пододвигали тарелки, подливали морс, убирали крошки и только один раз попытались накормить гнома дополнительной булочкой против его воли.

— Это забота, — сказала скатерть.

— Это вмешательство, — ответил гном.

— Забота часто выглядит как вмешательство.

— Вы явно общались с отделом контроля качества.

В зале было шумно, но не беспорядочно. Это был тот счастливый гул, в котором смешивались детский смех, звон чашек, шорох платьев, приглушённые разговоры, музыка зачарованного квартета и периодические восклицания сотрудников, которые замечали, что их дети уже нашли магический реквизит.

Аркадий Северинович вышел на сцену ровно в шестнадцать пятнадцать.

Он был в тёмно-синем костюме с серебряной снежинкой на лацкане и выглядел как демон, который пережил комиссию, но не собирался показывать ей, насколько близко она была к победе.

— Дорогие партнёры, клиенты, коллеги, дети коллег, родственники коллег и существа, которых привели коллеги, но не внесли в список гостей…

В дальнем ряду кто-то быстро спрятал маленького домового под шарф.

— …я рад приветствовать вас на новогоднем празднике «Морозного Синдиката». Этот год был непростым, продуктивным, местами снежным, местами чрезмерно снежным…

Из переносного окна за кулисами донеслось тихое:

— Я слышу.

Виктория медленно повернула голову.

Окно мгновенно погасло.

Аркадий Северинович продолжил с безупречной улыбкой:

— …но мы доказали, что способны справиться с любыми вызовами: производственными, магическими, эмоциональными и логистически-сугробными.

Зал засмеялся.

Алиса стояла у кулисы и видела, как Виктория за бородой сохраняет выражение абсолютного контроля. Только заколка-снежинка у края шапки блестела очень тихо.

Очень упрямо.

— Сегодня, — сказал директор, — нас ждут творческие номера сотрудников, праздничный банкет, подарки, выступление нашего особого зимнего дуэта и, конечно, чудо.

Виктория наклонилась к Алисе.

— Он использует слово «чудо» слишком свободно.

— Сегодня ему можно.

— По чьему решению?

— По моему.

Виктория посмотрела на неё.

— Ваши полномочия расширяются.

— Я Снегурочка.

— Временная должность.

— С широким спектром праздничных прав.

— Надо будет проверить положение.

— После праздника.

Виктория молчала секунду.

— После праздника у нас другое.

Алиса не сразу смогла вдохнуть.

На сцене начался первый творческий номер, спасая её от необходимости ответить.

Первыми выступали гномы из снабжения.

Они вышли строем, в одинаковых жилетах, с маленькими молоточками и деревянными ящиками. Алиса ожидала производственный отчёт под музыку, но гномы внезапно начали степ. Молоточки стучали по ящикам, каблуки отбивали ритм, бороды подпрыгивали, а на третьей минуте из ящиков вылетели безопасные искры и сложились в воздухе в сияющий образ улыбающейся снежинки.

Дети визжали от восторга.

Виктория смотрела внимательно.

— Синхронность на семь из десяти, — сказала она.

— Это комплимент?

— Для снабжения — да.

Следующими выступили ведьмы клиентской магии. Они показали мини-сценку о скатерти-самобранке, которая слишком буквально поняла просьбу «накрыть праздничный стол» и попыталась накрыть им директора. Аркадий Северинович смеялся громче всех, хотя Алиса подозревала, что сцена была основана на реальных событиях.

Потом вампиры юридического отдела исполнили хор.

Это было неожиданно красиво.

Они пели старую зимнюю песню о доме, огнях в окне и снеге, который стирает следы, чтобы люди могли начать заново. Голоса у них были низкие, мягкие, с лёгкой печалью, и даже дети затихли. Лёгкий свет от гирлянд падал на их бледные лица, и на несколько минут зал перестал быть офисом, компанией, местом проверок и дедлайнов. Он стал просто тёплым убежищем среди зимы.

Алиса украдкой посмотрела на Викторию.

Та стояла очень прямо.

Но не холодно.

— Красиво, — сказала Алиса.

— Да, — ответила Виктория.

Просто.

Без поправок.

После вампиров Марфа Илларионовна выступила с отделом праздников.

Их номер назывался «Пять стадий подготовки корпоратива».

Первая стадия была «отрицание», и её сыграл портной-гном, который стоял посреди сцены и повторял:

— У нас достаточно времени.

Зал засмеялся ещё до второй стадии.

На третьей стадии, «торг», скатерть пыталась договориться с мешком о взаимном ненападении. На четвёртой, «отчаяние», маленький снежный дух держал табличку «Я просто хотел повесить шар». На пятой, «принятие», все персонажи одновременно пили кофе и украшали ёлку, потому что, как объявила Марфа, «праздник всё равно наступит, даже если вы лежите под столом с актом допуска».

Виктория смотрела без улыбки.

Почти.

Но когда портной-гном в финале сказал: «Подол обязан шуршать, иначе это не подол, а моральное поражение», её плечи едва заметно дрогнули.

Алиса заметила.

— Вам смешно.

— Нет.

— Дрожание плеч зафиксировано.

— Это реакция на холод.

— В зале тепло.

— Психологический холод.

— Очень удобная категория.

— Рекомендую.

В половине пятого объявили перерыв на банкет.

Дети устремились к столам так организованно, будто ими руководил тайный штаб. Скатерти-самобранки героически выдерживали натиск, подавая пирожки, морс, пряники и маленькие тарелки с фруктами. Пирожные меняли цвет глазури от детского смеха: розовели, синели, становились золотыми и один раз покрылись полосками, потому что рядом засмеялся оборотень из продаж.

Виктория вышла к столам в образе Деда Мороза, с посохом и мешком, но без раздачи подарков пока. Марфа настояла: дети должны привыкнуть.

Дети привыкли мгновенно.

Один мальчик лет семи подошёл к ней и очень серьёзно спросил:

— Вы настоящий Дед Мороз?

Виктория посмотрела на Алису.

Алиса едва заметно кивнула.

Виктория опустила взгляд на мальчика.

— На период проведения утверждённого праздничного мероприятия — да.

Мальчик задумался.

— А подарки настоящие?

— Подарки прошли проверку.

Алиса тихо кашлянула.

Виктория сделала паузу.

— И ждут своих получателей.

Мальчик кивнул.

— Хорошо. А борода настоящая?

Виктория замолчала.

Зал вокруг опасно прислушался.

Алиса успела шагнуть ближе.

— Борода праздничная, — сказала она. — У Деда Мороза строгого режима даже борода работает по особому приказу.

Мальчик восхитился.

— Она слушается?

Виктория ответила:

— Пока да.

— А если не будет?

— Получит замечание.

Мальчик просиял.

— Круто.

Он убежал к столам.

Алиса посмотрела на Викторию.

— Вы понравились.

— Он оценил дисциплину бороды.

— Детям важны детали.

— Это тревожит.

Мешок у ног Виктории тихо шевельнулся.

Алиса наклонилась к нему.

— И ты тоже пока молодец.

Мешок довольно расправил складки.

— Не поощряйте, — сказала Виктория.

— Сегодня всем нужна поддержка.

— Даже мешку?

— Особенно мешку. Он раздаёт счастье под надзором юридического отдела.

— Тяжёлая судьба.

— Вот видите, вы уже сочувствуете.

— Я анализирую условия эксплуатации.

— Конечно.

Виктория посмотрела на неё поверх бороды.

Алисе показалось, что если бы бороды не было, она увидела бы улыбку.

Или ей очень хотелось так думать.

В пять часов наступил главный номер.

Свет в зале смягчился. Столы остались накрытыми вдоль стены, дети сели ближе к ковру, взрослые встали за ними, кто-то с чашкой горячего шоколада, кто-то с мандарином, кто-то с выражением человека, который уже трижды плакал от усталости, но теперь решил делать это празднично.

Алиса стояла за ширмой рядом с Викторией.

Теперь всё было по-настоящему.

Не комиссия.

Не прогон.

Не техническая проверка.

Перед ними были дети. Сотрудники. Люди и существа, которые устали за год, спорили, работали, срывали сроки, спасали проекты, писали отчёты, попадали в сугробы, вытаскивали друг друга из дедлайнов и теперь хотели одного: чтобы праздник случился.

Алиса поправила кокошник.

— Помните…

— Никаких нарушителей, приказов, приговоров и отчётов, — сказала Виктория.

— Вы выучили.

— Я умею обучаться.

— Знаю.

Пауза вышла мягкой.

Алиса посмотрела на неё.

Виктория стояла с посохом в руке, мешком на плече, в шапке, с бородой, с той самой заколкой у края меха. Строгая, величественная, невозможная. Самый необычный Дед Мороз из всех, кого мог выдержать Вьюжногорск.

— Виктория Валерьевна?

— Да?

— Вы сегодня очень… празднично опасны.

— Это допустимая характеристика?

— Для вас — лучшая.

Виктория молчала.

Потом сказала:

— Вы сегодня очень убедительная Снегурочка.

Алиса улыбнулась.

— Это профессиональное заключение?

— Нет.

Сердце Алисы замерло.

— А что?

В зале Аркадий Северинович начал объявление.

Времени не было.

Виктория посмотрела на неё прямо.

— Личное наблюдение.

Алиса вдохнула.

Брошь на воротнике оставалась холодной.

Она уже не успевала ответить.

Из зала прозвучало:

— Встречайте! Дед Мороз строгого режима и его Снегурочка!

— Рядом, — тихо сказала Виктория.

Алиса кивнула.

— Рядом.

Они вышли.

И зал встретил их так, что у Алисы на мгновение защипало глаза.

Дети зааплодировали. Сотрудники улыбались. Снеговые духи рассыпали лёгкие искры под потолком. Ёлка вспыхнула глубже, словно узнала их. Посох в руке Виктории засиял ровным, спокойным светом.

Алиса сделала шаг вперёд.

— Добрый день, дорогие гости! Сегодня зима пришла к нам не с пустыми руками.

Виктория подняла посох.

— Чудо прошло контроль качества.

Дети притихли.

Алиса повернулась к ней.

Виктория сделала паузу.

Не карательную.

Тёплую.

— Потому что его берегли.

По залу поплыли снежинки.

Один малыш протянул ладонь. Снежинка села ему на варежку и не растаяла сразу, а мигнула маленьким светом.

— Она живая? — прошептал он.

— Праздничная, — ответила Алиса.

Дальше всё пошло почти по сценарию.

Почти.

А это, как они уже выяснили, было лучшей формой успеха.

Алиса приветствовала детей, Виктория говорила строгие, но удивительно мягкие фразы, посох сиял, мешок шуршал, но не фыркал, олень стоял у края ковра и явно мечтал о второй карьере.

Когда пришло время подарков, Алиса объявила:

— А теперь Дед Мороз убедится, всем ли достались зимние чудеса.

Виктория едва заметно повернула к ней голову.

Алиса сдержала улыбку.

— Убедится, — повторила Виктория. — Что всё готово к радости.

Мешок раскрылся.

Виктория сунула в него руку.

Зал затаил дыхание.

Первый подарок вышел правильным: маленький светящийся фонарик для девочки с синим бантом.

Девочка прижала его к груди.

— Спасибо, Дед Мороз строгого режима.

Виктория кивнула.

— Использовать согласно инструкции.

Алиса тихо сказала:

— И с радостью.

Виктория добавила:

— И с радостью.

Второй подарок был зачарованным набором карандашей для мальчика-гнома. Третий — плюшевым снежным лисом для маленькой ведьмы. Четвёртый — настольной игрой, которая обещала не спорить с игроками больше трёх раз за партию.

Всё шло хорошо.

Слишком хорошо.

Алиса даже успела подумать, что, возможно, чудо и правда прошло контроль качества.

И тут из мешка вылез носок.

Один.

Виктория замерла.

Алиса замерла.

Дети радостно подались вперёд.

Носок был маленький, красный, с серебряной вышивкой. На нём было написано:

«Слушаться не обязательно скучно».

Виктория медленно посмотрела на мешок.

Мешок сделал вид, что он просто ткань.

— Это, — сказала Алиса быстро, — специальный бонус.

— Бонус? — спросили сразу трое детей.

— Да. Для тех, кто умеет находить радость в полезных вещах.

Мальчик-гном поднял руку.

— Я умею.

— Тогда держи, — сказала Алиса.

Виктория протянула носок мальчику.

Тот принял его с восторгом.

— Второй будет?

Мешок выдал второй.

На нём значилось:

«Но лучше слушаться иногда».

Зал рассмеялся.

Виктория закрыла глаза на секунду.

Алиса приблизилась к ней и прошептала:

— Живо.

— Нестабильно.

— Зато дети счастливы.

— Это пока недостаточная, но весомая защита.

Мешок, вдохновлённый успехом, попытался выдать ещё один носок.

Виктория посмотрела на него.

— Достаточно.

Мешок послушно втянул носок обратно.

Зал зааплодировал.

— Он вас слушается! — восхищённо сказал кто-то из детей.

Виктория, кажется, впервые за всё мероприятие не нашла немедленного возражения.

Алиса сказала:

— Конечно. Это же Дед Мороз строгого режима.

И тут деревянный олень, до этого державшийся в рамках допуска, тихо скрипнул и выкатился к центру ковра.

Зал оживился.

Мефодия Карповича среди гостей не было, но Алиса почти физически почувствовала, как где-то в городе у него дрогнул амулет.

Олень остановился перед Викторией.

На его бантике висела маленькая записка.

Алиса наклонилась и прочитала.

— Он просит участвовать в финальном круге.

Виктория посмотрела на оленя.

Олень смотрел в вечность нарисованными глазами.

— При условии соблюдения дистанции, — сказала Виктория.

Дети захлопали.

Олень скрипнул так гордо, будто получил повышение.

Финальная часть номера превратилась не в идеально поставленную сцену, а в настоящее зимнее шествие. Алиса шла рядом с Викторией, дети хлопали в ладоши, посох зажигал в воздухе снежинки, мешок выдавал подарки, олень катился в стороне по утверждённому маршруту, а сотрудники улыбались так, будто впервые за неделю вспомнили, ради чего всё это было.

В какой-то момент маленькая девочка с фонариком подбежала к Виктории и спросила:

— Дед Мороз, а вы правда строгий?

Виктория посмотрела на неё.

— Да.

Девочка подумала.

— А добрый?

В зале стало тише.

Алиса почувствовала, как у неё сжалось сердце.

Виктория молчала.

Недолго.

Но достаточно, чтобы ответ стал настоящим.

— Я стараюсь, — сказала она наконец.

Девочка улыбнулась.

— Значит, настоящий.

И убежала к матери.

Алиса не сразу смогла отвести взгляд от Виктории.

Та стояла прямо, с посохом, бородой, шапкой, заколкой у меха и выражением, которое всё ещё было строгим.

Но теперь в этой строгости было тепло.

Не мягкость.

Не слабость.

Именно тепло.

То самое, которое мешок вчера назвал носками, а Алиса теперь чувствовала всем сердцем.

Финальное поздравление Виктория произнесла сама.

Без подсказки.

— Пусть в новом году в ваших домах будет достаточно света, чтобы не бояться зимы. Достаточно порядка, чтобы чудеса не терялись. И достаточно тепла, чтобы даже самые строгие решения принимались не против сердца, а рядом с ним.

Алиса повернулась к ней.

Сотрудники затихли.

Дети, конечно, не поняли всей глубины фразы.

Но взрослые поняли достаточно.

Марфа Илларионовна промокнула глаза кружевным платком.

Милана прижала ладони к губам.

Аркадий Северинович сделал вид, что изучает потолок.

Вампир из юридического отдела, стоявший у стола, тихо сказал:

— Формулировка спорная, но красивая.

Посох поднял над залом мягкое сияние.

Не взрыв.

Не конфетти.

Не хаос.

Просто свет.

Он разошёлся под потолком, коснулся гирлянд, ёлки, окон, столов, лиц детей и взрослых, замер на миг и превратился в медленный снег из крошечных звёздочек.

Зал взорвался аплодисментами.

Настоящими.

Шумными.

Неровными.

Детскими.

Взрослыми.

Живыми.

Алиса стояла рядом с Викторией и чувствовала, как внутри у неё что-то заканчивается и начинается одновременно.

Праздник получился.

Не по плану.

Лучше.

После номера начался хоровод.

Это тоже было не по первоначальному плану, потому что Виктория наотрез отказалась от слова «танец», но Аркадий Северинович хитро назвал его «круговым перемещением участников вокруг праздничного объекта», и возразить стало сложнее.

Дети взялись за руки.

Сотрудники тоже.

Гномы двигались с неожиданной лёгкостью, вампиры — с трагическим достоинством, ведьмы — красиво, оборотни — слишком энергично, снеговые духи — вообще не касаясь пола. Скатерть-самобранка попыталась присоединиться углом, но юридический отдел мягко вернул её к столу.

Алиса оказалась в круге между девочкой с фонариком и Миланой.

Виктория стояла у ёлки.

С посохом.

С мешком.

С выражением существа, которое прекрасно понимает: если подойти ближе, её немедленно включат в круговое перемещение.

Девочка с фонариком заметила это первой.

— Дед Мороз! — крикнула она. — Вы с нами?

Виктория застыла.

Алиса посмотрела на неё.

Не умоляюще.

Не дразня.

Просто с улыбкой.

Виктория медленно вдохнула.

— На один круг, — сказала она.

Дети взвизгнули от радости.

Один круг превратился в два, потому что олень случайно загородил выход из траектории. На третьем круге посох начал мерцать в такт музыке. На четвёртом мешок выдал кому-то карамельку. На пятом Виктория, кажется, смирилась с тем, что дисциплина иногда имеет форму хоровода.

Алиса смеялась.

И каждый раз, когда круг разворачивал их лицом друг к другу, Виктория смотрела на неё.

Не долго.

Но уже не пряча.

Праздник длился ещё почти два часа.

Дети ели пряники, смотрели мини-сценки, фотографировались с ёлкой, оленем и Дедом Морозом строгого режима. Виктория выносила фотографии с таким терпением, которое следовало бы занести в корпоративные достижения года. Один маленький оборотень попытался потрогать её хвост. Виктория просто посмотрела на него. Мальчик сам убрал руку и сказал:

— Я понял.

Алиса едва не подавилась смехом.

Григорий в итоге тоже появился.

Не полностью.

К семи часам R&D наконец стабилизировали сугроб настолько, чтобы открыть широкое магическое окно в переговорной №4 и показать залу бывшего Деда Мороза в безопасном формате. Григорий был по-прежнему в снегу, но уже по грудь, а не по шею, что он считал прогрессом.

— Дорогие коллеги! — объявил он из окна. — Я хотел бы сказать…

Виктория медленно повернула голову.

Григорий сменил тон.

— …что полностью доверяю новому Деду Морозу и его Снегурочке.

Зал зааплодировал.

— И хочу добавить, — сказал он, — что сугроб дал мне время подумать.

— Редкий полезный эффект, — заметила Виктория.

— Я понял, что праздник — это не роль, — продолжил Григорий. — Это когда тебя, даже идиота в снегу, не бросают.

На секунду стало тихо.

Потом кто-то из оборотней крикнул:

— Гриша, мы тебя завтра выкопаем!

— Сегодня бы тоже неплохо! — ответил Григорий.

R&D за окном дружно сделали вид, что заняты приборами.

— Утром, — сказала одна снеговая элементаль, проверяя кристалл. — Мы почти вывели формулу безопасного извлечения.

— Почти? — уточнил Григорий.

— Это уже лучше, чем было вчера, — сказала Алиса.

— Не утешает!

— Зато честно.

Даже Виктория не стала комментировать.

К половине восьмого дети начали уставать. Маленькие гости сонно прижимали подарки к груди, взрослые собирали шапки, шарфы, коробки, фонарики, носки и тех детей, которые решили, что жить под ёлкой было бы удобнее.

Скатерти убирали посуду. Гирлянды тускнели до мягкого вечернего света. Снег за окнами стал гуще, город за стеклом растворился в синей зимней дымке.

Алиса помогала Марфе собрать оставшиеся ленты, когда почувствовала взгляд.

Она обернулась.

Виктория стояла у сцены.

Уже без бороды.

Борода лежала на столе рядом с посохом, аккуратно, как вещь, отбывшая трудовую повинность. Шапка всё ещё была на Виктории, и серебряная заколка-снежинка блестела у края меха. Мешок стоял рядом и выглядел усталым, но довольным.

Виктория смотрела на Алису.

Не звала.

Не торопила.

Просто ждала.

Алиса вспомнила:

Не передумайте.

Сердце поднялось куда-то к горлу.

— Марфа Илларионовна, — сказала она, — я отнесу некоторые вещи в кабинет и вернусь.

Марфа посмотрела на неё.

Потом на Викторию.

Потом снова на Алису.

— Конечно, дорогая.

И совершенно случайно забрала у Алисы из рук все ленты, которые та держала.

— Только сначала переоденься, — добавила Марфа мягче. — Праздник уже выдержал. Теперь выдержи ты.

Алиса посмотрела на неё.

Марфа улыбнулась не насмешливо.

Тепло.

Почти по-матерински.

— И папку возьми, — сказала она уже привычно деловым тоном. — Для убедительности.

Алиса взяла папку.

— Спасибо.

— За папку?

— За всё.

Марфа махнула рукой.

— Иди уже, пока я не начала плакать и портить подол.

Алиса ушла в маленькую комнату за сценой.

Там было тихо.

Непривычно тихо после шума зала, смеха, аплодисментов, музыки и голоса Аркадия Севериновича, который где-то далеко всё ещё благодарил отделы за «стойкость, инициативность и умеренное количество нарушений».

Алиса встала перед зеркалом.

Кокошник снялся не сразу: пара шпилек упрямо держалась, будто тоже не хотела отпускать сказку. Алиса осторожно вынула их одну за другой и положила кокошник на стол. Потом сняла морозно-голубое платье-пальто и повесила его на плечики. Меховая оторочка мягко шуршала, вышивка мерцала в свете маленькой лампы.

Без костюма она вдруг снова стала просто Алисой.

В белой блузе с высоким воротником, глубокой бордовой юбке-карандаше, тонких золотых очках и с маленькой брошью-метёлкой у воротника.

Просто Алисой.

Которая два года была влюблена в свою начальницу.

Которая сегодня провела корпоратив, спасла мешок от позора, помогла Деду Морозу строгого режима стать настоящим и теперь должна была сказать самую непростую правду за всю свою жизнь.

Алиса поправила волосы.

Каштановое каре после кокошника чуть растрепалось, одна прядь упала на щёку. Она убрала её за ухо, заметила в волосах крошечную серебристую искру и сняла её пальцами.

Не положила в шкатулку.

Просто улыбнулась и отпустила.

Искра растаяла.

Брошь молчала.

— Ну что, — прошептала Алиса своему отражению. — Без формы.

Это прозвучало страшнее, чем она ожидала.

Когда Алиса вышла в галерею, Виктория уже ждала у окна.

И тоже была без роли.

Без шапки.

Без бороды.

Без меховой накидки.

Без посоха.

На ней снова был обычный строгий тёмный брючный костюм, белая рубашка и узкий винный шёлковый шарф у воротника. Платиновые волосы были собраны в гладкий низкий хвост, рога спокойно темнели на фоне светлых прядей, а на одном боку хвоста, почти у виска, держалась та самая серебряная заколка-снежинка.

Она уже не была частью костюма.

И от этого значила больше.

Виктория повернулась на звук шагов.

На мгновение они просто посмотрели друг на друга.

Не Дед Мороз и Снегурочка.

Не руководитель номера и координатор.

Не праздничный дуэт.

Виктория и Алиса.

Алиса почувствовала, что именно теперь ей стало страшнее всего.

— Вы переоделись, — сказала Виктория.

— Да.

— Кокошник не пострадал?

— Нет.

— Хорошо.

Пауза.

Алиса посмотрела на её волосы.

— Заколка осталась.

Виктория не отвела взгляд.

— Да.

— Она уже не часть утверждённого образа.

— Верно.

— Значит, причина изменилась?

— Причина уточнилась, — сказала Виктория.

Алиса прижала папку к груди.

— Понятно.

— Нет.

— Нет?

— Вам не понятно. Но вы догадываетесь.

Брошь на блузе стала тёплой.

Алиса закрыла глаза на секунду.

— Она сегодня особенно бесполезна.

— Напротив. Очень информативна.

— Для вас.

— И для вас тоже, если не спорить с данными.

Алиса тихо рассмеялась.

Смех дрогнул на конце.

Виктория заметила.

Конечно.

— Пройдёмте? — спросила она.

— Да.

Они пошли по зимней галерее между большим залом и кабинетом Виктории.

Здесь окна выходили на внутренний двор «Морозного Синдиката», где старый фонтан был укрыт снегом, а на ветвях чёрных деревьев горели маленькие магические огни. Двор казался чашей, полной синевы, тишины и падающих снежинок.

За дверями большого зала ещё слышались голоса: кто-то смеялся, кто-то собирал чашки, кто-то спорил со скатертью, а где-то далеко Григорий, видимо, пытался организовать комитет по собственному спасению.

Но старое крыло уже погружалось в мягкий вечерний полумрак. Гирлянды на стенах светились ровно. Из окон падал голубой снеговой свет. Половицы тихо отзывались под шагами.

Алиса шла рядом с Викторией.

Не позади.

Не на полшага в стороне.

Рядом.

Это слово за последние дни стало для них почти заклинанием.

Они остановились у окна.

Некоторое время молчали.

Это молчание не было неловким.

Скорее оно было последней дверью перед словами.

— Праздник прошёл успешно, — сказала Виктория.

Алиса слабо улыбнулась.

— Да.

— Комиссия не отозвала допуск.

— Да.

— Дети получили подарки.

— Да.

— Мешок выдал всего три несанкционированных носка.

— Это почти рекорд стабильности.

— Олень соблюдал дистанцию.

— Не всегда.

— Но в допустимых пределах.

Алиса кивнула.

Потом зачем-то посмотрела на папку в руках, хотя прекрасно знала: в ней уже не осталось ничего срочного. Все сценарии были собраны. Все списки сверены. Все замечания комиссии приняты к сведению. Даже подарочный мешок, кажется, уснул под ёлкой и больше не требовал комплиментов.

Рабочих причин молчать больше не было.

И именно это оказалось самым страшным.

— Завтра, наверное, нужно будет составить итоговый отчёт, — сказала Алиса.

Виктория повернула к ней голову.

— Нужно.

— И акт по мешку.

— Да.

— И отдельный список по оленю. Потому что если Мефодий Карпович пришлёт запрос…

— Госпожа Алиса.

Алиса замолчала.

Виктория смотрела на неё спокойно. Не холодно. Не строго. Скорее так, как смотрят на человека, который стоит у края высокой ступеньки и делает вид, что изучает качество пола.

— Вы сейчас перечисляете задачи, чтобы не начинать разговор, — сказала она.

Алиса открыла рот.

Брошь на воротнике тут же стала тёплой.

Совсем немного.

Но достаточно предательски.

Алиса закрыла рот.

— Да, — призналась она после паузы. — Кажется, да.

Виктория не сказала: «Так и думала».

Не сделала замечание.

Не потребовала немедленно перейти к сути.

Только чуть смягчила взгляд.

— Вы боитесь?

Вопрос был простой.

И потому почти невыносимый.

Алиса прижала папку к груди, как щит, хотя щит из сценариев был, объективно, плохой идеей.

— Очень.

Брошь молчала.

Виктория опустила взгляд на неё, потом снова посмотрела на Алису.

— Зафиксировано.

— В протокол?

— Нет. Здесь протокол не требуется.

Алиса попыталась улыбнуться.

Получилось не сразу.

— А что требуется?

Виктория помолчала.

За окном падал снег. Где-то далеко в зале смеялись последние дети, кто-то собирал чашки, кто-то спорил со скатертью, а старое крыло «Морозного Синдиката» наконец становилось тихим — не пустым, а бережным.

— Время, — сказала Виктория. — И отсутствие давления.

Алиса подняла глаза.

— Вы умеете говорить очень страшные вещи так, будто они безопасные.

— Это была безопасная вещь.

— Для вас, возможно.

— Для вас тоже, — сказала Виктория. — Я не собираюсь требовать от вас слов быстрее, чем вы готовы их произнести.

Алиса почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Не от страха.

От облегчения, которое почему-то оказалось не менее опасным.

Она смотрела на Викторию — на строгую линию плеч, на серебряную заколку у виска, на лицо без бороды, без шапки, без праздничной роли. Снова открытое, резкое, красивое той холодной красотой, в которой теперь Алиса видела не угрозу, а усилие.

Усилие держаться.

Не прятаться.

Не отступать в регламент.

Ждать.

Ждать её.

— Я думала, что подготовлюсь, — сказала Алиса тихо. — За сутки можно подготовить почти всё. Сценарий, список подарков, даже мешок, если вовремя похвалить его бархатную фактуру.

— Мешок спорно подготовлен.

— Но функционален.

— Временно.

Алиса коротко рассмеялась.

Смех вышел неровным, зато настоящим.

— А к этому я не подготовилась, — призналась она. — Хотя пыталась. У меня в голове было много вариантов. Красивых, смешных, аккуратных, почти деловых. Я могла сказать, что вы стали для меня самым главным чудом года. Могла сказать, что влюбилась давно, ещё тогда, когда впервые увидела, как вы заставили весь отдел снабжения переписать отчёт за неправильное использование слова «примерно». Могла пошутить, что мои чувства прошли контроль качества, стресс-тест, проверку посохом, мешком и комиссией.

Она опустила взгляд.

— Но сейчас всё это кажется слишком украшенным.

Виктория молчала.

Не торопила.

Не спасала её шуткой.

Не прятала происходящее в рабочую формулировку.

Просто была рядом.

А правда была проще.

И страшнее.

Алиса вдохнула.

За окном падал снег.

Где-то далеко в зале дети смеялись в последний раз перед уходом.

Виктория ждала.

— Я люблю вас, — сказала Алиса.

Тихо.

Без шутки.

Без отступления.

Брошь молчала.

И в этом молчании было столько правды, что у Алисы почти задрожали колени.

Виктория не сказала ничего.

Не сразу.

Она стояла неподвижно, и только хвост за её спиной медленно опустился, перестав держать привычную напряжённую линию.

Алиса почувствовала, как у неё пересыхает горло.

— Я знаю, что это… сложно, — продолжила она, пока не испугалась окончательно. — Вы мой руководитель. Я ваша секретарь. У нас должности, правила, границы, приёмная, графики, сотрудники, которые и так видят слишком много. Я не прошу ничего немедленно. Не хочу ставить вас в неудобное положение. И я понимаю, если вы решите, что это нужно оформить как… как проблему.

Она нервно улыбнулась.

— Хотя, если честно, я надеялась, что не как дисциплинарную.

Виктория смотрела на неё.

Очень внимательно.

Так, будто каждое слово Алисы было документом, который нельзя подписывать не прочитав. Но в её взгляде не было холода. Не было отстранения. Не было того ледяного стекла, которым она обычно отделяла себя от мира.

— Я пыталась не говорить, — призналась Алиса. — Долго. Два года, если быть совсем точной. Сначала думала, что это пройдёт. Потом поняла, что не проходит. Потом решила, что главное — работать хорошо и никому не мешать. Потом появился Григорий в сугробе, вы в шапке, посох, мешок, олень, комиссия, и всё почему-то стало ещё хуже.

— Хуже? — тихо переспросила Виктория.

— Лучше, — сказала Алиса. — Поэтому хуже. Потому что надежда — ужасно неудобная вещь. Она не помещается ни в один график.

Виктория медленно выдохнула.

Алиса впервые заметила, что демоница тоже волнуется.

Не так, как Алиса. Не открыто, не суетливо, не с дрожащей улыбкой. У Виктории волнение было строгим: чуть сильнее сжались пальцы, взгляд стал более неподвижным, плечи выпрямились слишком ровно.

— Госпожа Алиса, — сказала она.

Сердце Алисы упало.

— Да?

— Во-первых, — произнесла Виктория, — это не дисциплинарная проблема.

Алиса закрыла глаза на секунду.

Просто чтобы удержаться.

— Хорошо.

— Во-вторых, я обязана отметить, что служебная зависимость действительно существует. И если мы продолжим этот разговор, придётся принять меры, чтобы она не стала источником давления, двусмысленностей или нарушения ваших профессиональных интересов.

Алиса открыла глаза.

Виктория говорила ровно.

Но не пряталась.

— Это звучит очень похоже на начало положения о романтической безопасности, — сказала Алиса.

— Возможно, такое положение следует разработать.

— Пожалуйста, не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась Виктория.

И после этой короткой паузы добавила:

— В-третьих.

Алиса перестала дышать.

Виктория смотрела на неё — прямо, серьёзно, без защиты бороды, без служебного кабинета, без стола между ними.

— Ваше признание принято.

Алиса моргнула.

— Принято?

— Да.

— К рассмотрению?

— Нет.

Виктория чуть наклонила голову.

— К ответу.

Снег за окном падал густо и мягко.

Виктория медленно сняла с запястья перчатки, которые держала после переодевания, и положила их на подоконник.

Очень аккуратно.

Как будто освобождала руки не от ткани, а от последнего предлога держать дистанцию.

— Я не умею говорить об этом красиво, — сказала она. — Во всяком случае, не так, как вы. Я не доверяю словам, которые невозможно проверить. Они слишком часто используются небрежно. Но за последние дни я получила достаточно наблюдений, чтобы признать факт.

Алиса смотрела на неё, боясь моргнуть.

— Какой факт?

— Вы изменили параметры моего обычного состояния.

Алиса тихо выдохнула.

— Это звучит как диагноз.

— Возможно.

— Хороший?

— Сложный.

Алиса улыбнулась сквозь волнение.

— С перспективой стать высоким уровнем катастрофы?

Виктория посмотрела на неё почти строго.

— Не перебивайте признание.

Алиса замерла.

— Простите.

Виктория сделала шаг ближе.

Расстояние между ними стало маленьким.

Не случайным.

Не рабочим.

Выбранным.

— Я стала ждать вашего голоса в приёмной, — сказала она. — Замечать, когда вы устали, раньше, чем замечаю ошибки в отчётах. Запоминать, какой кофе вы приносите, хотя могла бы заказать его сама. Я начала учитывать ваше мнение не потому, что оно полезно, хотя оно полезно. А потому что мне важно, что вы думаете.

Алиса молчала.

Потому что если бы она сейчас сказала хоть слово, то голос мог сорваться.

Виктория продолжила:

— Когда вы смеялись сегодня в зале, я впервые за долгое время подумала не о том, как восстановить контроль. Я подумала, что не хочу, чтобы вы переставали.

Алиса прижала пальцы к папке так сильно, что бумага тихо хрустнула.

— Это очень красиво, — прошептала она.

— Я ещё не закончила.

— Да. Извините.

Виктория смотрела так серьёзно, будто действительно считала признание рабочим докладом чрезвычайной важности.

И именно поэтому у Алисы защипало глаза.

— Я не знаю, когда именно это началось, — сказала Виктория. — Возможно, раньше, чем я готова признать. Возможно, в тот день, когда вы впервые исправили моё расписание и не испугались сказать, что я назначила два совещания на одно время. Возможно, когда вы принесли мне имбирный чай и сделали вид, что это не забота, а профилактика простуды. Возможно, когда сняли с моего рукава конфетти и смеялись так, будто я не была ужасной.

— Вы не ужасная.

— Это спорно.

— Брошь молчит.

Виктория опустила взгляд на брошь.

— Тогда зафиксируем как рабочую гипотезу.

Алиса тихо рассмеялась.

Виктория подняла руку.

Осторожно.

Не сразу касаясь.

Алиса могла бы отступить.

Не захотела.

Виктория кончиками пальцев убрала с её плеча маленькую серебристую искру, оставшуюся от костюма. Уже не кокошник. Не сценический мех. Просто крошечный след праздника на обычной белой блузе.

Жест был почти таким же, как вчера с серебряной ниткой, но теперь между ними не было ни комиссии, ни сотрудников, ни необходимости делать вид, что это исключительно безопасность.

— Я испытываю к вам чувство, — сказала Виктория, — которое не считаю временным, случайным или вызванным праздничными артефактами.

Алиса улыбнулась.

— А посох?

— Посох не участвовал в формировании вывода.

— Мешок?

— Мешок подозрительно осведомлён, но не является источником решения.

— Олень?

— Олень допущен только к маршруту.

Алиса не выдержала и рассмеялась сквозь подступившие слёзы.

Виктория смотрела на неё уже без прежней суровости.

— Я люблю вас, Алиса, — сказала она.

Просто.

Без «госпожи».

Без протокола.

Без защиты.

Алиса застыла.

Собственное имя в голосе Виктории прозвучало так непривычно, что мир на секунду остановился, как снежинка на стекле.

— Повторите, — прошептала Алиса.

Виктория слегка подняла бровь.

— Это необходимо?

— Очень.

— Для протокола?

— Для сердца.

Виктория помолчала.

И сказала снова:

— Я люблю вас, Алиса.

На этот раз Алиса всё-таки заплакала.

Совсем немного.

Неприлично тихо.

Празднично.

— Это слёзы? — спросила Виктория с мгновенной тревогой.

— Светлые, — сказала Алиса, смеясь и вытирая щёку. — Комиссия бы одобрила.

— Лёля Снежная была бы невыносима.

— Абсолютно.

Виктория протянула руку.

Не к плечу.

Не к нитке.

К её руке.

Алиса вложила пальцы в её ладонь.

Ладонь Виктории была прохладной, уверенной и теперь совсем не случайной.

Некоторое время они просто стояли так у окна старой галереи. Снег падал за стеклом. Внизу, в большом зале, кто-то смеялся, кто-то собирал посуду, кто-то, кажется, спорил со скатертью. Мир продолжал быть нелепым, шумным, волшебным, плохо управляемым.

Но между ними стало тихо.

— Есть ещё один момент, — сказала Виктория.

— Служебный?

— Нет.

Алиса посмотрела на неё.

Виктория держала её руку, и от этого любой вопрос уже казался важным.

— Я приглашаю вас на свидание, — произнесла Виктория. — Завтра. После того как Григория окончательно извлекут из сугроба, мешок пройдёт первичную перепрошивку, а я передам часть ваших задач Милане, чтобы исключить переработку.

Алиса моргнула.

— Это самое организованное приглашение на свидание в истории Вьюжногорска.

— Я могу упростить.

— Не надо. Оно прекрасно.

— Место предлагаю выбрать вам.

— Правда?

— Да. При условии, что там не требуется участие в хороводе.

— Жаль. Я как раз думала о кафе с круговым перемещением вокруг праздничного объекта.

— Госпожа Алиса.

— Алиса, — мягко поправила она.

Виктория замолчала.

Слово легло между ними ещё теплее, чем раньше.

— Алиса, — повторила она.

И в этот раз это было уже не признание.

А начало.

— Есть одно маленькое кафе на набережной, — сказала Алиса. — Там подают горячий шоколад с корицей и пирожные, которые не меняют цвет от смеха. Владелица утверждает, что это их главное преимущество.

— Завтра в восемнадцать?

— Вы уже назначили время?

— Вы не возражаете?

— Я восхищена.

— Брошь?

— Молчит.

— Значит, свидание утверждено.

Алиса улыбнулась.

— Утверждено? А повестка будет?

— Прогулка. Горячий шоколад. Разговор без служебной цели.

— Опасно.

— Да.

— Но допустимо?

— При взаимном согласии.

Алиса сжала её пальцы.

— Согласна.

Виктория кивнула.

Так серьёзно, словно Алиса только что подписала важнейший документ года.

— И ещё, — сказала Алиса.

— Да?

Она посмотрела на Викторию — уже в обычном строгом костюме, без шапки, без посоха, без бороды, с серебряной заколкой в платиновых волосах. Не Дед Мороз строгого режима. Просто Виктория Валерьевна.

Хотя слово «просто» рядом с ней всё ещё выглядело слишком самоуверенно.

— Раз вы сегодня были Дедом Морозом строгого режима, — сказала Алиса, — значит, я была Снегурочкой строгого режима.

Виктория смотрела на неё несколько секунд.

Потом на её губах появилась улыбка.

Не тень.

Не почти.

Настоящая.

— Это спорное должностное наименование.

— Зато звучит солидно.

— Требует утверждения.

— Я могу подать заявку.

— В двух экземплярах.

— С приложением о романтической совместимости?

— Не провоцируйте юридический отдел.

— Поздно. Они наверняка уже что-то чувствуют.

— Юридический отдел чувствует только риски.

— Тогда они почувствуют нас.

Виктория сделала вид, что собирается возразить.

Но не стала.

Вместо этого осторожно подняла руку Алисы и коснулась её пальцев губами.

Очень легко.

Так бережно, что в этом жесте было больше уважения, чем во всех красивых словах, которые Алиса могла бы придумать.

Алиса замерла.

— Это… — начала она.

— Без формы, — сказала Виктория.

И Алиса поняла, что сейчас окончательно влюбилась второй раз.

Или всё ещё первый, просто глубже.

Они не сразу вернулись в зал.

Их никто не звал.

За дверью продолжали звучать голоса, но здесь, в галерее, было так тихо, будто старый особняк решил проявить редкую деликатность.

Виктория всё ещё держала её руку.

Алиса всё ещё не хотела отпускать.

— Можно задать непрофессиональный вопрос? — спросила Алиса.

— Сейчас это допустимо.

— Вы правда не против, что… все могут узнать?

Виктория посмотрела на неё внимательно.

— Против сплетен — да. Против давления на вас — категорически. Против пересмотра рабочих условий без вашего согласия — также. Против факта, что я люблю вас, — нет.

Алиса почувствовала, как в груди стало слишком тепло.

— Вы говорите это всё легче.

— Практика.

— Уже?

— Я быстро обучаюсь.

Алиса улыбнулась.

— Знаю.

За их спинами кто-то тихо кашлянул.

Они обернулись.

В конце галереи стояли Марфа, Милана, вампир из юридического отдела, гном из снабжения и деревянный олень.

Олень, возможно, стоял случайно.

Остальные — точно нет.

Марфа прижала ладонь к груди.

— Мы ничего не видели.

Милана кивнула слишком быстро.

— Совсем.

Вампир открыл блокнот.

— Я могу юридически подтвердить отсутствие наблюдения.

Гном пробормотал:

— Олень тоже молчит.

Виктория посмотрела на них.

Спокойно.

Очень спокойно.

Сотрудники начали бледнеть по расовому принципу.

— Подслушивание личных разговоров, — сказала Виктория, — не входит в программу корпоратива.

Марфа подняла палец.

— Мы не подслушивали. Мы шли мимо.

— Все вместе?

— Коллективно.

— С оленем?

Гном посмотрел на деревянного оленя.

— Он сам.

Олень скрипнул.

Виктория сделала шаг вперёд.

Алиса, всё ещё держа её за руку, мягко потянула назад.

— Виктория.

Она сказала это впервые так просто.

Без отчества.

Без должности.

Сотрудники замерли.

Даже гирлянда у стены мигнула и притворилась, что это не она.

Виктория посмотрела на Алису.

И не сделала замечание.

— Пусть живут, — сказала Алиса. — Сегодня праздник.

— Завтра?

— Завтра тоже. У нас свидание.

Марфа издала звук, похожий на попытку сдержать восторг и проиграть.

Вампир записал что-то в блокнот.

Виктория медленно повернула к нему голову.

— Если там слово «динамика», вы будете пересчитывать рукавицы.

Вампир закрыл блокнот.

— Там пусто.

— Брошь? — спросила Виктория у Алисы, не отрывая взгляда от вампира.

Алиса посмотрела вниз.

Брошь молчала.

— Пусто, — подтвердила она.

— Хорошо.

Марфа улыбнулась.

— Мы просто хотели сказать, что зал почти убран. И что мешок заснул.

— Где? — спросила Виктория.

— Под ёлкой.

— С подарками?

— Без. Только с носками.

— Это ухудшает ситуацию.

— Зато он счастлив.

Алиса тихо рассмеялась.

И смех её снял с момента последнюю напряжённость.

Все вдруг стали не свидетелями, не сотрудниками, не нарушителями личной тишины, а частью этого странного, тёплого, волшебного мира, где даже признание в любви могло быть случайно обнаружено отделом праздников, юридическим отделом и деревянным оленем на колёсиках.

— Возвращайтесь в зал, — сказала Виктория. — Через пять минут я проверю, чтобы все опасные артефакты были отключены.

— Да, Виктория Валерьевна, — хором сказали они.

И ушли с такой скоростью, будто рукавицы уже открыли пасть.

Олень остался.

Виктория посмотрела на него.

— Вы тоже.

Олень скрипнул и покатился прочь.

Алиса прижалась плечом к стене и закрыла лицо рукой.

— Они видели.

— Да.

— Все.

— Не все. Григория не было.

Из ближайшей переносной рамы донеслось осторожное:

— Формально я слышал только конец.

Виктория даже не повернулась.

— Господин Григорий.

Окно погасло так быстро, что на стене осталась снежная искра.

Алиса рассмеялась.

Сильно.

До слёз.

До тепла.

До того самого состояния, когда счастье становится слишком большим для приличной осанки.

Виктория смотрела на неё.

— Что?

— Ничего, — выдохнула Алиса. — Просто наша романтика прошла контроль качества.

— С нарушениями.

— С особенностями.

— С подслушиванием.

— С эмоциональной доступностью.

— С оленем.

— Он допущен.

Виктория помолчала.

Потом сказала:

— Тогда результат можно признать удовлетворительным.

Алиса подняла брови.

— Удовлетворительным?

Виктория посмотрела на неё с той самой строгой серьёзностью, в которой Алиса теперь умела слышать нежность.

— С перспективой повышения оценки после свидания.

Алиса улыбнулась.

— Приму как лучший возможный отзыв.

Они вернулись в зал вместе.

Большой зал уже почти опустел. Только у столов ещё убирали последние чашки, снеговые духи лениво собирали искры, Милана снимала с ёлки слишком активную гирлянду, а Марфа делала вид, что не смотрит на Алису и Викторию каждые три секунды.

Мешок действительно спал под ёлкой.

Рядом с ним лежала пара носков.

На одном было вышито:

«Строгость»

На другом:

«Тоже тепло»

Алиса показала на них Виктории.

— Оставите?

Виктория долго смотрела на носки.

— Как улику.

— Конечно.

— И как напоминание о необходимости перепрошивки.

— Разумеется.

— И, возможно, как предмет, обладающий определённой символической ценностью.

Алиса мягко улыбнулась.

— Вот это уже похоже на признание мешку.

— Не говорите ему.

— Он спит.

Мешок во сне довольно шуршал.

Виктория подошла к столу, где лежали шапка, борода, посох и меховая накидка. Она проверила, что посох погашен, борода не проявляет признаков самодеятельности, а мешок не притворяется спящим ради новых носков.

Алиса стояла рядом уже без кокошника, без морозного костюма, с папкой под мышкой и ощущением, что именно сейчас праздник стал настоящим — когда всё волшебное осталось на своих местах, а важное не исчезло.

— Устали? — спросила Виктория.

— Да.

— Я провожу вас.

— До выхода?

— Сегодня — до дома, если вы не возражаете.

Алиса посмотрела на неё.

— Это профилактика?

— Да.

— От ночных лестниц, переутомления и сотрудников, желающих обсудить чудесную динамику?

— От всего перечисленного.

— И от чего-то ещё?

Виктория взяла её пальцы.

Уже не скрывая.

— От необходимости идти одной.

Алиса не сразу ответила.

Потому что это было совсем просто.

И поэтому сильнее всего.

— Тогда не возражаю, — сказала она.

Они вышли из «Морозного Синдиката» через главный холл.

Арка из еловых ветвей всё ещё сияла. Снежинки-курьеры спали на карнизе. Булочная «Плюшка судьбы» через дорогу уже зажгла вечернюю вывеску, и на ней мигало новое предсказание:

«Завтра будет теплее».

Алиса посмотрела на вывеску.

Потом на Викторию.

— Видите? Даже булочная подтверждает.

— Булочные предсказания не являются надёжным источником.

— Зато иногда попадают в точку.

Виктория подняла воротник своего пальто.

Морозный воздух коснулся её лица, но она, казалось, была с ним на равных.

— Завтра в восемнадцать, — сказала она.

— В кафе на набережной.

— Без хоровода.

— Без гарантий.

— Алиса.

— Хорошо, без хоровода.

— И без мешка.

— Вот это уже сурово.

— Я Дед Мороз строгого режима.

Алиса улыбнулась и взяла её под руку.

— А я Снегурочка строгого режима. Значит, имею право на исключения.

Виктория посмотрела на их руки.

Потом на Алису.

— Одно исключение уже утверждено.

— Какое?

— Вы.

Алиса остановилась.

Снег падал вокруг них большими мягкими хлопьями. Вьюжногорск светился окнами, фонарями, вывесками, далёкими гирляндами. За их спиной бывший особняк «Морозного Синдиката» стоял в праздничном сиянии, уставший, красивый и наконец спокойный.

— Это очень опасная фраза, — сказала Алиса.

— Почему?

— После такой можно окончательно перестать быть профессионалом.

— Неверно, — сказала Виктория. — Можно быть профессионалом и счастливой.

Алиса посмотрела на неё.

Виктория говорила серьёзно.

Как всегда.

И именно поэтому Алиса поверила.

— Зафиксировано, — сказала она.

Виктория едва заметно улыбнулась.

— В личную память?

— Да. У неё меньше риск утечки.

Они пошли по набережной.

Рядом.

Снег ложился на их плечи, на волосы Алисы, на серебряную заколку Виктории, на город, который уже почти не видел разницы между магией и обычным зимним вечером.

Где-то далеко, в здании «Морозного Синдиката», деревянный олень, возможно, снова совершал несанкционированное движение. Мешок, вероятно, видел вещие сны о носках. Григорий наверняка сочинял героическую версию своего пребывания в сугробе. Марфа Илларионовна, без сомнения, уже придумывала Алисе новый подол для свидания, хотя её никто не просил.

Но всё это было завтра.

А сегодня праздник закончился.

И началось то, что не входило ни в один график.

Не было утверждено комиссией.

Не прошло предварительный просмотр.

Не имело должностной инструкции.

Но, если верить посоху, мешку, оленю, Лёле Снежной, Себастиану и одной очень строгой демонице, которая наконец перестала спорить с чудом, — всё-таки прошло контроль качества.