43.
Через двадцать минут дом заполнился чужими людьми.
Приехала скорая, следом — полиция для протокола, а затем и Асиль, которому Омер успел отправить короткое, ломаное сообщение.
Медики лишь подтвердили то, что Омер уже знал: мгновенная смерть, обширный инфаркт. Оторвавшийся тромб не оставил Сёнмез-ханым ни единого шанса.
Всё это время Кывылджим сидела на диване в гостиной, обняв колени.
Она словно превратилась в ледяную статую. Глаза были сухими, взгляд — устремлённым в одну точку. Внутри неё выгорело всё.
Боль была такой силы, что организм просто включил режим защиты, погрузив её в глухой ступор.
Омер действовал как отлаженный механизм. Он тихо, но твёрдо отдавал распоряжения врачам, подписывал бумаги, координировал действия ритуальной службы. Но как только выдавалась свободная минута, он оказывался рядом с ней.
Он опускался перед ней на корточки, брал её ледяные ладони в свои, целовал их, пытаясь передать своё тепло.
— Кывылджим, посмотри на меня, родная. Я здесь. Я рядом, — тихо шептал он.
Она едва заметно кивала, но её взгляд оставался стеклянным.
Когда Асиль увёл Кемаля и Нур в детскую, чтобы уложить их спать и хоть как-то оградить от суеты внизу, в доме наконец стало тихо. Тело Сёнмез-ханым увезли.
Омер сел на диван рядом с женой, бережно притянул её к себе и укутал её плечи тёплым пледом. Кывылджим не сопротивлялась. Она послушно прильнула к его груди, слушая мерный, успокаивающий стук его сердца.
— Знаешь... — её голос прозвучал так тихо и хрипло, что Омер едва расслышал. — Она ведь не хотела отпускать нас на это интервью. Говорила, что политика и телевидение — это грязь, и нечего нам там делать. А потом сама же выбрала мне этот белый жакет. Сказала:
«Моя дочь должна выглядеть королевой, даже если будет говорить о своих ошибках».
Омер крепче сжал её в объятиях, чувствуя, как к его собственному горлу подступает ком.
— Она любила тебя больше жизни, Кывылджим. И гордилась тобой. Каждой твоей победой.
И тут плотину прорвало. Белый жакет Кывылджим, в котором она блистала на эфире, теперь сминался в кулаках Омера.
Она разрыдалась — громко, навзрыд, выплёскивая всю ту страшную боль, что разрывала её изнутри. Её плечи вздрагивали, она хватала ртом воздух, а Омер просто держал её, качая из стороны в сторону, как маленького ребёнка. Он позволял ей выплакать это горе, принимая на себя каждый удар её боли.
— Я не успела, Омер... Я не успела сказать ей, как сильно я её люблю, — сквозь слёзы шептала она. — Я вечно спорила с ней, доказывала что-то...
— Она знала, Кывылджим. Поверь мне, она всё знала, — Омер целовал её заплаканное лицо, её лоб, её дрожащие губы. — Мы пройдём через это. Слышишь меня? Вместе. Я никуда не уйду. Я буду здесь столько, сколько нужно.
Наверху, в детской, Кемаль сидел на кровати сестры, крепко держа её за руку. Нур уже засыпала, вытирая слёзы кулачком.
— Кемаль... а бабушка больше не придёт? — тихо спросила девочка.
— Нет, Нур, — Кемаль сглотнул слёзы, стараясь быть сильным, как папа. — Но у нас есть мама и папа. И папа сказал, что пока мы вместе, мы справимся с чем угодно.
Под утро Кывылджим, обессиленная от слёз, наконец уснула на груди у Омера. Он не шевелился, чтобы не потревожить её чуткий сон. За окном начинался рассвет, окрашивая Стамбул в нежно-розовые тона.
Вчера они сидели в студии и думали, что их брак прошёл через самые тяжёлые испытания. Но жизнь подкинула им новый экзамен. И глядя на спящую, измученную жену, министр образования, строгий и сильный мужчина, знал теперь его главная реформа и главная миссия — сберечь эту женщину и их детей.
И эту битву со штормом он точно не проиграет.
Похороны Сёнмез-ханым прошли как в тумане.
Для Стамбула это было громкое событие — прощаться с матерью главной телеведущей и тёщей министра образования пришли сотни людей журналисты, политики, старые друзья семьи.
Но для самой Кывылджим весь этот мир сузился до размеров чёрной вуали, сквозь которую она смотрела на свежую землю.
Всё то время, пока длилась церемония, Омер ни на секунду не отпускал её локоть. Его пальцы держали её крепко, очерчивая границу между её горем и внешним миром.
Когда к ней пытались подойти репортёры со своими дежурными соболезнованиями, Омер лишь поднимал руку, и его ледяного, министерского взгляда хватало, чтобы охрана тут же уводила прессу назад.
Вернувшись домой, Кывылджим поднялась на второй этаж, заперлась в их спальне и просто легла на кровать, отвернувшись к стене. Она не сняла траурное чёрное платье.
Ей казалось, что если она пошевелится, то остатки её сил окончательно испарятся.
Снизу доносились приглушённые голоса. Омер провожал последних родственников.
— Пап... — Кемаль подошёл к отцу в прихожей, когда входная дверь наконец закрылась.
Десятилетний мальчик выглядел повзрослевшим на несколько лет.
— Мама даже не посмотрела на нас, когда приехала. Она... она на нас обиделась?
Омер устало опустился на одно колено перед сыном, положив руки ему на плечи. Нур робко выглядывала из-за угла гостиной, сжимая в руках старого плюшевого мишку.
— Нет, Кемаль. Что ты. Мама вас очень любит, — Омер постарался, чтобы его голос звучал максимально спокойно и надёжно. — Просто её сердце сейчас очень сильно болит. Когда теряешь маму, внутри становится очень темно. Наша задача сейчас — не шуметь, быть рядом и показать ей, что мы — её свет. Понимаешь?
Кемаль серьёзно кивнул.
— Я присмотрю за Нур. Мы посидим в детской.
— Спасибо, сын. Ты мой настоящий помощник, — Омер коротко прижал его к себе, а затем подозвал Нур, поцеловал её в макушку и направился вверх по лестнице.
В спальне царил полумрак. Шторы были плотно задёрнуты.
Омер тихо приоткрыл дверь и вошёл. Кывылджим лежала в той же позе — хрупкая, беззащитная, потерявшая всю свою знаменитую властность.
Он подошёл к кровати, сел на край и протянул руку, мягко убирая прядь волос с её бледной щеки.
— Кывылджим... — позвал он.
Она не пошевелилась, только ресницы дрогнули.
— Омер, пожалуйста, оставь меня. Я хочу побыть одна. Мне кажется, если я сейчас заговорю, я просто сойду с ума.
— Я не оставлю тебя, — ответил он, и в его голосе не было министерского приказного тона, только бесконечное терпение. — Ты можешь молчать.
Можешь кричать, если хочешь. Но одна ты не будешь.
Он аккуратно лёг на кровать рядом с ней, прямо в костюме, и притянул её спиной к своей груди, обнимая за талию.
Кывылджим сначала замерла, словно пытаясь сохранить свою напускную автономию, но мужское тепло, исходившее от Омера, и его сильные руки сделали своё дело. Её плечи дрогнули.
— Я теперь круглая сирота, Омер... — сорвался её голос на хриплый шёпот. — У меня больше нет мамы. Больше никто не назовёт меня своей девочкой. Никто не похвалит и не отругает так, как она.
— У тебя есть я, — Омер поцеловал её в плечо, крепче прижимая к себе. — У тебя есть Кемаль и Нур. Ты не одна, любовь моя. Твоя мама ушла, но она оставила тебя нам. И я клянусь тебе, пока я жив, ты никогда не останешься без защиты.
Кывылджим повернулась в его объятиях, утыкаясь лицом в его шею.
Её слёзы, горячие и горькие, пропитывали его рубашку, но Омер лишь мерно поглаживал её по спине.
В этот момент в дверь спальни тихонько поскреблись. Она приоткрылась, и на пороге показались дети. Кемаль держал Нур за руку, и оба они с робкой надеждой смотрели на родителей.
Кывылджим, увидев их, на секунду зажмурилась, а затем протянула свободную руку, приподнимая край одеяла.
— Идите сюда... — тихо позвала она.
Дважды повторять не пришлось. Дети тут же забрались на большую кровать. Нур юркнула прямо под руку к Кывылджим, обнимая её за шею, а Кемаль пристроился рядом с отцом, уткнувшись плечом в его бок.
Омер накрыл всю свою семью руками, замыкая круг. В этой тёмной комнате, посреди огромного стамбульского дома, они лежали вчетвером. Снаружи бушевал мир, пресса писала статьи об их триумфальном интервью, в министерстве Омера ждали папки с документами, а на канале Кывылджим — новые эфиры.
Но здесь и сейчас, сквозь общую боль и слёзы, они заново прорастали друг в друга.
И Кывылджим, чувствуя дыхание детей и крепкую хватку Омера, впервые за эти дни подумала, что её небо обрушилось не до конца.
Омер держал его на своих плечах.
После смерти Сонмез дом изменился.
Не сразу. Постепенно. Сначала Кывылджим всё ещё ловила себя на мысли, что нужно позвонить маме.
Рассказать что-то смешное. Пожаловаться на Омера. Поделиться новостями о детях. А потом вспоминала. Телефон больше никогда не ответит.
Это было самым тяжёлым.
Кывылджим автоматически поставила на стол третью чашку. Как делала много лет. Для Сонмез.
Она смотрела на неё несколько секунд.
А потом просто села и заплакала.
Тихо. Беззвучно. Омер вошёл на кухню и сразу всё понял. Ничего не сказал. Просто убрал чашку. И обнял жену. Она уткнулась лицом ему в плечо.
— Мне её так не хватает...
— Я знаю.
— Нет. Ты не понимаешь.
Голос дрогнул.
— Она была всегда. Всю мою жизнь.
На этот раз Омер ничего не ответил. Потому что понимал. Такую боль нельзя исправить словами.
Нур забежала в комнату с рисунком.
— Мамочка, смотри!
Кывылджим улыбнулась.
— Какая красота.
На рисунке была вся семья.
Омер. Кывылджим. Кемаль. Нур.
И Сонмез.
Кывылджим замерла.
— Нур...
— Что?
— Бабушки больше нет рядом с нами.
Нур серьёзно посмотрела на рисунок.
— Я знаю.
— Тогда почему ты её нарисовала?
Девочка пожала плечами.
— Потому что она всё равно наша семья.
В комнате стало тихо. Кывылджим почувствовала, как глаза снова наполняются слезами.
Позже она сидела одна на террасе. В руках была старая фотография. На ней Сонмез смеялась.
Как всегда. Омер вышел к ней.
— Опять смотришь фотографии?
— Знаешь, чего я боюсь?
— Чего?
— Что однажды начну забывать её голос.
Омер сел рядом. И взял её за руку.
— Не начнёшь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что некоторые люди остаются с нами навсегда.
Кывылджим прислонилась к его плечу.
И впервые за долгое время позволила себе просто погрустить. Не быть сильной. Не быть телеведущей. Не быть идеальной матерью.
Просто дочерью, которая скучает по своей маме.
А Омер сидел рядом. Молча.
Как когда-то сидела рядом Сонмез в самые трудные моменты жизни Кывылджим.
Прошло несколько месяцев.
Жизнь продолжалась.
Кемаль ходил в школу.
Нур рассказывала смешные истории про своих одноклассников.
Омер работал в министерстве. Кывылджим вела свою программу. Со стороны всё выглядело нормально. Но Омер замечал то, чего не видели другие. Иногда Кывылджим брала телефон и несколько секунд смотрела на список контактов.
Словно что-то искала.
А потом откладывала его. Иногда она готовила любимое блюдо Сонмез. А потом сама же расстраивалась.
Иногда посреди разговора говорила:
— Надо рассказать маме...
И тут же замолкала.
Каждый раз сердце Омера сжималось.
Однажды запись программы закончилась позже обычного. Омер приехал за женой.
Кывылджим вышла из здания телеканала уставшая. Но, увидев его машину, всё-таки улыбнулась.
— Господин министр лично приехал?
— Госпожа ведущая слишком много работает.
Она села рядом.
И неожиданно спросила:
— Ты когда-нибудь перестаёшь скучать по человеку?
Омер понял, о ком речь.
— Нет.
Кывылджим отвернулась к окну.
— Тогда почему со временем не становится легче?
— Потому что мы учимся жить с этой болью.
Несколько минут они ехали молча.
В тот вечер Нур принесла старую коробку.
— Мамочка, что это?
Кывылджим открыла её. Внутри лежали вещи Сонмез. Старые фотографии. Записная книжка. Открытки. Сверху лежал конверт.
Кывылджим нахмурилась.
— Странно...
— Что такое?— спросил Омер.
— Я никогда его не видела.
На конверте было написано:
«Для Кывылджим. Когда меня не станет.»
У неё задрожали руки.
Кемаль и Нур сразу притихли.
Омер сел рядом.
— Открой.
Кывылджим медленно достала письмо.
Почерк был маминым. Тем самым, который она знала всю жизнь. Уже от одного взгляда на него к глазам подступили слёзы. Она начала читать.
«Моя дорогая Кывылджим.
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет рядом.
И я знаю, что ты плачешь...»
На этом месте Кывылджим не выдержала.
Слёзы потекли по щекам. Омер обнял её.
Но она продолжила читать.
«Не вини себя ни за что.
Ты была лучшей дочерью, о которой можно мечтать. И ещё кое-что... Не забывай жить дальше.
Не закрывай своё сердце из-за боли.
Смейся. Люби. Обнимай своих детей.
И иногда позволяй Омеру быть правым.»
В комнате раздался смешок сквозь слёзы.
— Даже здесь она на его стороне.
— Очень мудрая женщина.— серьёзно ответил Омер.
Кывылджим толкнула его в плечо.
И впервые за долгое время искренне улыбнулась.
Когда дети уснули, Кывылджим сидела на террасе.
Письмо лежало рядом.
Омер вышел к ней с двумя чашками чая.
— Как ты?
Она посмотрела на звёзды.
И тихо ответила:
— Мне всё ещё больно.
— Я знаю.
— Но сегодня впервые кажется, что мама всё ещё рядом.
Омер взял её за руку.
— Потому что она рядом. В тебе. В Кемале. В Нур.
Во всех историях, которые вы о ней рассказываете.
Кывылджим положила голову ему на плечо.
И в этот вечер пустота никуда не исчезла.
Но стала чуть менее страшной.
Потому что любовь Сонмез осталась в их семье.
Навсегда. ❤️🥹🌷
Обычное утро в доме Уналов началось необычно.
Омер вернулся домой раньше обычного.
Что само по себе было подозрительно.
Кывылджим сразу это заметила.
— Что случилось?
— Почему сразу что-то случилось?
— Потому что сейчас только четыре часа дня, а ты дома.
Омер улыбнулся. Слишком довольно.
— Хорошо. У меня есть новость.
Кывылджим сразу отложила телефон.
— Какая?
В этот момент в гостиную влетели Кемаль и Нур.
— Какая новость?
— Мы что-то пропустили?
Омер посмотрел на свою семью. И вдруг почувствовал странное волнение.
— Сегодня мне предложили новую должность.
В комнате стало тихо.
— Какую? — спросила Кывылджим.
— Генерального координатора международного образовательного совета.
Даже Кывылджим удивлённо подняла брови.
Это было огромное повышение.
— Омер...
— Да.
— Это невероятно.
Кемаль ничего не понял.
— Это хорошо?
— Очень хорошо, сын.
Нур подняла руку.
— Значит папа стал ещё важнее?
— Боюсь, да.
— Тогда ему точно нельзя разрешать зазнаваться.
Вся семья рассмеялась.
Когда дети уснули, Кывылджим и Омер сидели на террасе.
— Я горжусь тобой.
Омер посмотрел на неё.
— Правда?
— Конечно.
Она взяла его за руку.
— Ты столько лет работал ради этого.
Омер задумчиво улыбнулся.
— Знаешь, о чём я подумал первым делом?
— О чём?
— О том, что хотел рассказать это Сонмез ханым.
Кывылджим замолчала. Она сразу поняла. Сонмез бы прыгала от радости.
Потом обязательно сказала бы, что всегда знала, какой Омер замечательный.
А потом ещё неделю всем рассказывала бы про его успех.
Оба одновременно улыбнулись.
Состоялась официальная церемония назначения.
Большой зал. Журналисты. Телекамеры. Высокие гости.
Кывылджим сидела в первом ряду вместе с детьми.
Когда Омера пригласили на сцену, Нур начала аплодировать раньше всех.
Причём так громко, что половина зала обернулась.
— Это мой папа! — гордо объявила она.
Кемаль закатил глаза.
— Нур...
— Что? Это правда.
Получив назначение, Омер подошёл к трибуне.
Он поблагодарил коллег.
Команду.
Сотрудников министерства.
А потом неожиданно посмотрел в зал.
Туда, где сидела его семья.
— И ещё я хочу поблагодарить людей, без которых не стоял бы здесь сегодня.
Кывылджим сразу поняла, к чему это идёт.
— О нет...— тихо прошептала она.
— Моих детей. Кемаля и Нур.
Дети заулыбались.
— И мою жену.
Теперь уже весь зал смотрел на Кывылджим.
Она моментально покраснела.
— Которая поддерживала меня даже тогда, когда я сам в себе сомневался.
Кывылджим опустила глаза.
А Нур радостно сообщила соседям:
— Это моя мама.
Когда всё закончилось, журналисты окружили Омера.
Но он первым делом направился к семье.
Нур повисла у него на шее.
Кемаль пожал руку по-взрослому.
А Кывылджим просто смотрела на него с улыбкой.
— Господин международный координатор.
— Госпожа телеведущая.
— Поздравляю.
Омер наклонился к ней.
— Спасибо.
— Ты заслужил это.
На мгновение он стал серьёзным.
— Нет. Мы заслужили.
И впервые за долгое время Кывылджим почувствовала не только гордость за мужа.
Но и спокойствие.
После всех трудностей, через которые они прошли, жизнь наконец подарила их семье счастливую главу.
После повышения Омера жизнь семьи начала меняться.
Сначала это были только разговоры.
— Нам становится тесно.
— У нас большой дом.
— У нас двое детей.
— Это аргумент Нур?
— Нет.
Кывылджим улыбнулась.
На самом деле она думала об этом уже давно.
После смерти Сонмез старый дом стал особенным местом. Там было слишком много воспоминаний.
Хороших. Грустных. Тяжёлых.
Иногда ей казалось, что она живёт не настоящим, а прошлым.
Выбирать новый дом оказалось настоящим испытанием. Нур хотела бассейн. Кемаль хотел игровую комнату. Омер хотел кабинет.
А Кывылджим хотела, чтобы никто больше ничего не хотел.
— Мы покупаем дом или дворец?
— Дом. — уверенно ответила Нур.
— С бассейном.
— И игровой комнатой.— добавил Кемаль.
— И кабинетом. — спокойно сказал Омер.
Кывылджим посмотрела на них.
— Отлично. Тогда жить будем в министерстве.
Они нашли его. Светлый двухэтажный дом. Большой сад. Терраса. Просторная кухня.
Кывылджим вошла внутрь.
И сразу почувствовала что-то необычное.
Тепло.
Будто дом уже ждал их. Омер заметил её взгляд.
— Тебе нравится?
Она медленно кивнула.
— Да. Очень.
Переезд оказался настоящим хаосом. Нур потеряла любимую игрушку. Кемаль потерял наушники.
Омер потерял документы.
А Кывылджим потеряла терпение.
— Никто ничего не упаковывал?
— Упаковывал.
— Тогда почему у нас пять коробок с надписью "разное"?
Омер предпочёл промолчать.
Когда грузчики уехали, дом наконец затих.
Коробки стояли повсюду. Но семья уже сидела на полу в гостиной. Потому что мебель ещё не привезли. Нур жевала пиццу.
Кемаль рассказывал смешные истории. Омер выглядел уставшим. Но счастливым.
Позже вечером Кывылджим вышла на террасу.
Сад был освещён маленькими фонарями. Ветер слегка качал деревья. Омер подошёл сзади.
— О чём думаешь?
Она долго смотрела вперёд.
— О маме.
Омер молча взял её за руку.
— Ей бы понравился этот дом.
Кывылджим улыбнулась сквозь грусть.
— Да.
— И она бы уже командовала, где поставить шкаф.
— И критиковала твой кабинет.
— Особенно мой кабинет.
Они тихо рассмеялись.
Перед сном Нур вдруг прибежала к родителям.
— Мам.
— Что случилось?
— Этот дом теперь наш?
— Да.
— Навсегда?
Кывылджим посмотрела на Омера.
Потом на дочь.
— Дом — не главное.
— А что главное?
Омер присел рядом с Нур.
— Главное, чтобы мы были вместе.
— Тогда мне нравится этот дом.
И убежала обратно в свою комнату. Кывылджим улыбнулась. А потом прижалась к плечу мужа. Новый дом не мог заменить прошлое.
Не мог вернуть Сонмез.
Не мог стереть трудные годы. Но он мог стать местом, где начнётся новая глава. Глава, в которой семья Уналов снова была счастлива.