15.
Прошло несколько дней.
Обычных.
Счастливых.
Таких, о которых потом вспоминают с улыбкой.
Кывылджим работала допоздна.
В школе готовили важное мероприятие, и она, как всегда, хотела проконтролировать всё лично.
Омер уже трижды звонил.
— Ты поужинала?
— Да.
— Честно?
— Нет.
— Кывылджим!
Она засмеялась и отключилась.
Через сорок минут дверь её кабинета открылась.
— Я так и знал.
Она подняла голову.
Омер стоял на пороге с пакетами еды.
— Ты невозможен.
— А ты голодная.
— Я занята.
— Уже нет.
Он без спроса начал раскладывать ужин на её столе.
— Господин министр.
— Госпожа директор.
— Я работаю.
— А я спасаю тебя от самой себя.
Она покачала головой.
Но всё равно села есть.
Потому что была голодна.
Очень.
Омер наблюдал за ней с довольным видом.
— Не смотри так.
— Как?
— Как будто выиграл.
Он усмехнулся.
— Я и выиграл.
— Что именно?
Он наклонился ближе.
— Тебя.
Она рассмеялась.
Позже они вышли из школы вместе.
На улице уже темнело.
Несколько преподавателей прощались с директором.
И один из новых молодых учителей неожиданно сказал:
— До завтра, Кывылджим ханым.
Очень вежливо.
Совершенно невинно.
Но Омер почему-то сразу насторожился.
— До завтра, — улыбнулась Кывылджим.
Когда они отошли подальше, она заметила его взгляд.
— Что?
— Ничего.
— Омер.
— Ничего.
Пауза.
— Ты ревнуешь?
— Нет.
Она засмеялась.
— Ты ужасно врёшь.
Омер посмотрел на неё с видом человека, которого поймали с поличным.
— Совсем чуть-чуть.
— К молодому учителю?
— Он слишком широко улыбался.
Кывылджим уже не могла сдержать смех.
— Господи...
Омер обнял её за плечи.
И совершенно серьёзно сказал:
— Между прочим, ты очень красивая.
— Спасибо.
— И очень умная.
— Спасибо.
— И моя жена.
Она остановилась.
— Вот в чём настоящая причина.
— Возможно.
— Ты невозможен.
— Я это уже слышал.
Кывылджим покачала головой.
И вдруг сама взяла его за руку.
— Перестань переживать.
Омер посмотрел на переплетённые пальцы.
— Я не переживаю.
— Врёшь.
— Немного.
Она улыбнулась.
И неожиданно поцеловала его в щёку прямо посреди улицы.
Омер замер.
— Это за что?
— Чтобы не придумывал глупости.
Он смотрел на неё несколько секунд.
Потом улыбнулся той улыбкой, которая появлялась только рядом с ней.
— Кажется, мне нравится быть твоим мужем.
Кывылджим рассмеялась.
— Кажется?
Омер притянул её ближе.
И тихо прошептал:
— Хорошо. Не кажется.
Я абсолютно счастлив быть твоим мужем.
Жизнь наконец стала спокойной.
Настолько спокойной, что Кывылджим иногда ловила себя на мысли неужели судьба решила дать им передышку?
Омер уехал на важное совещание.
Кемаль был в детском саду.
Кывылджим как раз заканчивала работу, когда зазвонил телефон.
На экране высветилось имя её матери.
Она улыбнулась.
— Мам, я через час буду дома...
Но голос на том конце был не маминым.
Именно тогда сердце Кывылджим тревожно сжалось.
— Это вы дочь Сёнмез ханым?
Кывылджим резко встала.
— Да. Что случилось?
— Вашей матери стало плохо. Сейчас она находится в больнице.
Мир будто замер.
— Что значит плохо?
— Врачи проводят обследование.
Вам лучше приехать.
Телефон едва не выпал из её рук.
Через пятнадцать минут она уже была в машине.
Дорогу до больницы она почти не помнила.
Омер узнал об этом ещё раньше, чем она успела ему позвонить.
И когда Кывылджим приехала, он уже был там.
Ждал её возле приёмного отделения.
Она увидела его и впервые за долгое время выглядела по-настоящему испуганной.
— Омер...
Он сразу подошёл.
— Я здесь.
И этих двух слов оказалось достаточно, чтобы она не расплакалась прямо в коридоре.
Через час врач вышел к ним.
Лицо у него было серьёзным.
— Нам нужно провести дополнительные обследования.
Кывылджим побледнела.
— Это что-то серьёзное?
Врач осторожно кивнул.
— Пока рано говорить точно.
Но есть основания для беспокойства.
После его ухода Кывылджим долго сидела молча.
Омер сел рядом.
Она смотрела в одну точку.
— Я не готова.
Он осторожно взял её руку.
— К чему?
И тогда её голос дрогнул.
— Потерять маму.
Впервые за весь день.
Впервые за всё это время.
Слёзы появились в её глазах.
Омер притянул её к себе.
И она не сопротивлялась.
— Мы ничего не потеряли, — тихо сказал он.
— Слышишь?
Кывылджим зажмурилась.
— А если...
— Нет.
Он осторожно коснулся её волос.
— Пока врачи ничего не сказали, мы будем бороться.
Пауза.
— Вместе.
Она уткнулась лицом ему в плечо.
Как когда-то давно.
Когда только рядом с ним могла позволить себе быть слабой.
А за дверью палаты лежала её мама.
Женщина, которая всегда казалась сильной.
Всегда находила выход.
Всегда знала, что сказать.
И впервые Кывылджим почувствовала себя маленькой девочкой, которая просто хочет, чтобы мама выздоровела.
И не уходила.
В больничном коридоре было холодно. Слишком тихо для такого страха.
Кывылджым Арслан сидела на жёстком стуле и считала плитки на полу. Если считать, то не плакать. Директор школы умела держать лицо. Но сейчас лицо трещало по швам.
Тёплая ладонь легла на её затылок.
— Эй, — голос Омера был хриплым от дороги и бессонницы. — Я здесь.
Омер присел перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. Без министерского портфеля. Без "господин министр". Только он. В свитере, который она сама ему купила.
Кывылджым всхлипнула. Один раз. И тут же прикусила губу.
— Я не должна... Директор не плачет в коридорах.
— А жена может, — Омер сел рядом и притянул её к себе. Просто обнял. Крепко. Так, чтобы в груди перестало быть пусто. — Плачь, любимая. Я подержу.
И она заплакала. В его плечо. Беззвучно, как умеют только очень уставшие и очень любимые женщины.
— Мне страшно, Омер, — призналась она между всхлипами. — Вдруг я... вдруг я не успею сказать ей, как я её люблю?
Омер зарылся носом в её волосы. Вдыхал её запах. Запах дома.
— Ты успеешь, — сказал он твёрдо. — Потому что я не дам тебе сдаться. Мы вместе, Кывылджым.
Он отстранился чуть-чуть, только чтобы посмотреть ей в глаза. Большим пальцем вытер слезу со щеки.
— Ты не одна, любимая. И пока я дышу, тебе не придётся проходить через это одной.
Кывылджым кивнула и сама взяла его лицо в ладони.
— Спасибо, что ты рядом.
— Я всегда рядом. — улыбнулся он уголками губ. Усталый, но настоящий. — Даже когда ты ворчишь на меня за несогласованные реформы. Даже сейчас.
Она не удержалась и улыбнулась в ответ. Сквозь слёзы.
И в этот момент дверь реанимации открылась. Но они не разжали рук. Потому что бы ни сказал врач, они пройдут это вдвоём.
Дверь реанимации открылась.
Они вскочили одновременно.
Пальцы Кывылджым так и остались в ладони Омера. Она даже не заметила.
Врач снял маску. Лицо уставшее, но спокойное.
— Госпожа Арслан, господин Унал, — начал он.
Кывылджым сжала руку Омера до боли.
— Состояние вашей мамы стабилизировали. Но... — врач сделал паузу. — Кризис был серьёзный. Ей предстоит долгий период реабилитации. Минимум 2-3 месяца. И риск повторного ухудшения пока остаётся высоким. Первые 48 часов будут решающими.
Кывылджым выдохнула. Воздух закончился.
"Долгий". "Риск". "48 часов".
Омер тут же шагнул вперёд, закрывая её собой. Не от врача. От слов.
— Что нам нужно делать? — голос ровный.
Министр включился. Но вторая рука так и держала Кывылджым.
— Постоянный уход. Без стресса. И ваша поддержка, — врач посмотрел прямо на Кывылджым.
Кывылджым кивнула. Только кивнула. Потому что говорить не могла.
Врач вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть.
— Но есть и хорошая новость. Она пришла в себя 20 минут назад. Спросила о вас. Очень чётко. И первое, что сказала: "Где моя Кывылджым? Передайте, что я злюсь, если она не ела сегодня".
Кывылджым закрыла рот ладонью. Смешок сквозь слёзы.
— Злится? — прошептала она. — Значит... значит она будет в порядке.
— Шансы хорошие, — кивнул врач. — Характер у неё боевой. Как у вас, госпожа директор.
Омер притянул Кывылджым к себе и уткнулся лбом в её лоб.
— Слышала? — прошептал он ей в губы. — Она нас ругает. Значит, выкарабкается. А мы... мы просто будем рядом.
— Можно к ней? — спросила Кывылджым у врача. Голос сел, но в глазах уже были не страх, а упрямство.
— По двое. На пять минут. Не утомляйте.
Они зашли вместе.
Мама Кывылджым лежала бледная, с трубками. Но глаза... глаза были те самые. Живые. Строгие.
— Наконец-то, — прохрипела она. — Ты. Присматривай за ней. Она упрямая.
Омер сел на корточки у кровати, как сидел перед Кывылджым в коридоре.
— Обещаю, — сказал он просто. — Я её не отпущу. Ни сейчас. Ни потом.
Мама кивнула и закрыла глаза. Устала.
А Омер не отпустил руку Кывылджым. Даже в коридоре. Даже когда они шли покупать ей чай и ему кофе.
Потому что следующие 48 часов они будут проходить только вместе. Под одной системой. Системой под названием "семья Унал-Арслан".
48 часов. Так сказал врач.
Медсестра принесла две раскладушки в пустую ординаторскую рядом с реанимацией.
— Госпожа Арслан, Господин Унал — сказала она.— Палаты для родственников переполнены. Но тут есть чайник. И одеяла.
Кывылджым хотела отказаться. "Я директор, я потерплю на стуле".
Но Омер уже расставил обе раскладушки рядом. Впритык.
— Ложись, — сказал он просто. — Я рядом.
Ночь в больнице пахла лекарствами и тишиной. За стеной — мониторы мамы.
Кывылджым лежала, глядя в потолок. Не спалось. Страх не давал.
— Не спишь? — тихо спросил Омер из темноты.
— Нет.
Шорох. И его тёплая рука нашла её руку поверх одеяла. Переплела пальцы.
— Я тоже, — признался он. — Боязно закрывать глаза, когда она там.
Они молчали. Просто держались за руки.
— Омер, — прошептала Кывылджым через время. — Помнишь нашу первую ночь после свадьбы? Мы тоже не спали. Но тогда от счастья.
— Помню, — он усмехнулся в темноту. — Ты тогда сказала, что я храплю. Наврала.
— А ты сказал, что я брыкаюсь во сне. Тоже наврал.
Он тихо рассмеялся. И звук этого смеха в больничной тишине стоил всех министерских совещаний.
— Кывылджым, — он подтянулся ближе. Их раскладушки скрипнули. — Иди сюда.
— Тут места нет...
— Есть. Для тебя всегда есть.
Она колебалась секунду. А потом перекатилась к нему. На одну раскладушку. Тесно. Неловко. И правильно.
Омер укрыл их обоих своим одеялом. Обнял со спины. Подбородок в её волосах.
— Вот так, — выдохнул он. — Теперь спи.
— Ты мой муж или моя грелка? — пробормотала она, устраиваясь удобнее.
— И то, и то, — он поцеловал её в висок. — И мой самый храбрый директор. И моя напуганная девочка. Всё сразу.
Кывылджым закрыла глаза. Впервые за сутки стало тепло. Не от одеяла.
— Страшно, — призналась она ему в грудь. — Если с мамой...
— Тш, — он прижал её крепче. — Не говори. Мы прошли развод. Мы прошли войну со всей системой. Мы прошли "снова жениться".Потому что нас двое.
— Я люблю тебя Омер, — сказала она вдруг.
Просто. Без повода.
Омер замер на секунду. А потом сильнее сжал объятия.
— Знаю Кывылджим. И я тебя люблю.
За стеной тихо пикнул монитор. Оба вздрогнули. Но он не отпустил. Только поцеловал её в макушку.
— Спи. Я послушаю за нас двоих.
И под стук его сердца и далёкий писк аппаратов Кывылджым наконец уснула. Впервые за всё время — спокойно.
Наутро пришел врач.
— Первые 24 часа прошли, — начал врач.
— Критических скачков не было. Это хорошо. Но... — он посмотрел на монитор в планшете. — Мама пока без сознания. Мы ввели её в медикаментозный сон, чтобы организм восстанавливался. Давление скачет. Пока рано говорить о победе.
Кывылджым кивнула. Лицо стало каменным. Директор включился.
Омер заметил. И тут же сжал её пальцы сильнее.
— Что дальше? — спросил он за них двоих.
— Ждём вторые сутки. Они самые важные. Если пройдём — шансы растут в разы.
Врач закрыл планшет и посмотрел на них. На их сцепленные руки. На раскладушки, стоящие впритык.
— Знаете... — сказал он тише.
— Я 20 лет в реанимации. Видел всякое. Родственники ругаются. Уходят. А вы... — он кивнул на них. — Вы дежурите вдвоём. Держитесь.
Он вдруг улыбнулся. По-человечески.
— Пациенты чувствуют это. Даже в коме. Ваша мама очень упрямая женщина. Как и вы, госпожа Арслан.
Кывылджым всхлипнула. Один раз. И Омер тут же притянул её к себе, к своему плечу.
Врач кивнул и вышел.
В ординаторской стало тихо.
Кывылджым уткнулась Омеру в грудь.
— Я боюсь, — призналась она. Без директора. Без маски.
— Шш, — Омер гладил её по спине. Круг за кругом.
— Не думай об этом. Думай о том, что будет, когда она откроет глаза.
— А что будет?
— Мы приведём её домой. Я отменю все командировки. Буду сидеть с ней, пока ты на работе. А по вечерам... — он усмехнулся. — По вечерам ты будешь ворчать, что я пересаливаю суп.
Кывылджым подняла голову и посмотрела на него. Глаза мокрые, но уже не пустые.
— Ты сумасшедший, Унал.
— Я влюблённый Унал. — он стёр большим пальцем слезу с её щеки. — И я не отпущу тебя. Ни маму. Ни тебя.
Он наклонился и поцеловал её. Не страстно. Нежно. Как дышат. Как молятся.
В губы. Коротко. Домашне.
— Пойдём к ней, — сказал он, отстранившись. — На пять минут. Подержим её за руку.
И они пошли. Муж и жена. Под властью только одной системы: не сдаваться. Пока они вместе.
Кывылджым задремала прямо на стуле у палаты. Голова на плече Омера.
Пи-ик... Пи-ик...
И вдруг другой звук. Шорох.
Омер открыл глаза первым.
На кровати пошевелилась рука. С трубками. Но живая.
— Кывылджым, — он толкнул её аккуратно. — Любимая. Смотри.
Кывылджым вскочила. Сердце в горле.
Мама открыла глаза. Мутные сначала. Потом сфокусировались. Строгие. Живые. Её глаза.
— Ну наконец-то, — прохрипела она. Голос слабый, но это был ОН. — Сколько можно спать в больнице? Дома дел нет?
Кывылджым закрыла рот руками. И разрыдалась. В этот раз от облегчения.
— Мама... Мама, ты с нами...
— Конечно с вами, — мама попыталась нахмуриться, но не вышло. — Кто ещё будет ругать тебя, что ты плохо ешь?
Омер рассмеялся. Впервые за 2 суток — по-настоящему. Он схватил руку тёщи.
— Вы нас напугали, — сказал он честно.
— А ты держи её крепче, Унал, — мама посмотрела на их сцепленные руки.
— Держу, — он тут же переплел пальцы с Кывылджым. — И не отпущу.
Врач зашёл через минуту. Проверил. Улыбнулся во весь рот.
— Кризис миновал. Показатели отличные. Ещё неделя под наблюдением, а потом — домой. На реабилитацию.
— Домой, — выдохнула Кывылджым. Это слово было слаще любого "выздоровела".
Три дня спустя. Выписка.
Мама сидела на заднем сиденье машины Омера, укутанная в плед. Ворчала, что плед некрасивый. Что дома лучше.
А впереди, на переднем, Омер вёл машину. А Кывылджым держала его за руку. Просто держала. Через весь Стамбул.
Они остановились у дома Уналов. Большого, тихого.
— Так, — сказал Омер, глуша мотор. — Правила новые. Мама ничего не делает.
— Я не больная, чтобы за мной ходить, — фыркнула мама с заднего сиденья.
— Нет, — Кывылджым повернулась к ней. Улыбнулась. Впервые за неделю — легко. — Ты наша мама чтобы мы за тобой ходили. Потому что можем.
Омер вышел первым. Открыл дверь Кывылджым. Потом маме.
И когда они втроём зашли в дом, он остановился в коридоре. Обнял их обеих. Одной рукой жену. Другой — тёщу.
— Добро пожаловать домой, — сказал он.
Веранда дома Уналов. Стамбул, конец апреля.
Солнце, но не жарит. Ветер шевелит занавески.
Мама сидела в кресле с пледом на ногах. Бледная, но уже без трубок и капельниц. В руках — книга. Она читала. Сама. Без одышки.
Щёки уже не были больнично-белыми. Появился румянец.
Кывылджым сидела рядом на ступеньке. В домашних брюках и свитере Омера, который был ей велик. В руках — кружка чая. Она проверяла документы школы на планшете, но каждые 5 минут поднимала глаза на маму.
Просто проверить. Что дышит. Что улыбается странице.
Омер вышел с подносом. Три кружки. Печенье.
— Чай, — сказал он, ставя поднос на столик.
Мама отложила книгу.
— Спасибо, Омер, — сказала она тихо. Без "господин министр". Просто по имени. — Вкусно пахнет.
Омер сел на ступеньку рядом с Кывылджым. Плечом к плечу.
— Как вы сегодня? — спросил он ее. Не как министр. Как зять.
— Лучше, — мама улыбнулась. Настоящей, спокойной улыбкой. — Сегодня прошла до сада и обратно. Без остановки.
Кывылджым тут же схватила её руку.
— Не надо было одной...
— Не одной, — мама накрыла её ладонь своей. — С вами. Я же знаю, что вы за дверью. И этого хватает.
Стало тихо. Только птицы.
Омер обнял Кывылджым за плечи и притянул к себе. Она положила голову ему на плечо.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Когда всё это началось, я думал система, больница, министр... Ничего не поможет.
— А сейчас? — спросила Кывылджым, не поднимая головы.
— А сейчас я думаю... — он поцеловал её в волосы. — Помогло только одно. Наша вера.
Мама посмотрела на них. На то, как он держит её дочь. Как дочь держится за него.
И впервые за долгое время у неё на сердце было спокойно.
— Хорошо, — сказала она просто. — Значит, всё правильно.
Она снова открыла книгу. А Омер и Кывылджым сидели рядом. Молчали. Пили чай.
Никто никого не гонял. Никто не ругался.
Просто три человека. Одна семья.
И мама, которая потихоньку, день за днём, поправлялась.
Потому что дома. Потому что не одна. Потому что под властью любви, а не их системы.