Шесть футов под сердцем: курсовая по обольщению

Во вторник утром Элинор Крейд проснулась с твёрдым намерением вести себя благоразумно.

Это уже само по себе было дурным признаком.

Благоразумие, как показывала практика, никогда не приходило к ней просто так. Оно являлось либо после серьёзного выговора, либо перед событием, которое обещало закончиться ещё худшим выговором. Иногда — перед обоими сразу.

Элинор лежала на своей кровати в общежитии, смотрела в потолок, где кто-то из прежних жильцов выцарапал на штукатурке схему неудачного защитного круга, и пыталась понять, к какой именно категории относится назначенная на вечер практическая отработка.

В шесть часов. Кабинет дополнительной анимации. Она, группа отстающих и магистр Амелия Тернова.

Слово «отстающие» звучало уныло и пахло школьной пылью. Слово «Тернова» почему-то звучало как сухой щелчок каблуков по камню и голос, после которого даже чужая совесть вставала по стойке смирно.

Элинор перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.

— Нет, — сказала она подушке. — Никаких мыслей. Никаких выводов. Никаких драм.

Соседняя кровать скрипнула.

— Ты разговариваешь с постельным бельём? — сонно спросила Лина.

— Я провожу утреннюю медитацию.

— У тебя медитация звучит как угроза.

— Это потому, что мир сопротивляется моему внутреннему покою.

Лина села. Растрёпанные рыжие волосы торчали вокруг головы огненным венцом, как у святой покровительницы опоздавших первокурсников.

— Ты всю ночь ворочалась, — сообщила она. — Один раз сказала: «Не играйте со мной» таким голосом, что я чуть не сдала тебе конспект добровольно.

Элинор резко подняла голову.

— Я этого не говорила.

— Говорила.

— Во сне не считается.

— Если бы магистр Тернова услышала, она бы зачла.

Элинор взяла подушку и, не вставая, бросила в Лину. Подушка пролетела полкомнаты, ударилась о край тумбочки, сбила с неё яблоко и заставила маленький зачарованный будильник обиженно зазвенеть.

— Видишь, — сказала Лина, уклоняясь с привычной грацией человека, которого жизнь давно научила выживать рядом с Элинор Крейд. — Вот поэтому тебя нельзя назначать ответственной за практику.

— Меня не назначили ответственной. Меня вынудили.

— Тебя попросили помочь.

— Меня административно обольстили комплиментом о таланте.

— О, значит, всё-таки обольстили.

— Лина.

— Что? Это научный термин.

Элинор села на кровати и запустила пальцы в волосы.

За окном общежития серое утро медленно наливалось золотом. С мокрых ветвей старого клёна срывались последние капли вчерашнего дождя, на подоконнике дрожали листья, принесённые ветром, а где-то внизу кто-то отчаянно ругался с зачарованным чайником, который отказывался кипятить воду без письменного приказа.

Академия «Серебряный Ворон» просыпалась, как большое старое существо: неохотно, со скрипом, шорохом, дымом из труб и неизбежным ощущением, что за ночь где-нибудь всё равно ожило не то, что требовалось.

Во вторник у Н-11 не было пары с Терновой. Это, по мнению части группы, должно было считаться подарком судьбы.

По мнению Элинор — раздражающей несправедливостью мироздания.

Она не призналась бы в этом даже под угрозой зачёта по истории погребальных культов.

День, как назло, тянулся длинно.

На первой паре профессор Бальмонт рассказывал о правовых основах обращения с учебной нежитью. Это был высокий сухой старик с голосом, похожим на шорох архивных листов, и манерой делать паузы в самых неожиданных местах. Словосочетание «ответственность за неправомерное использование чужой бедренной кости» в его исполнении звучало так торжественно, будто речь шла о падении древней империи.

— Запомните, господа адепты, — произнёс он, водя указкой по доске, — поднятый объект не перестаёт быть объектом правового регулирования только потому, что временно начал ходить.

Бэрт, сидевший через ряд, наклонился к Мартену и прошептал:

— А если объект сам ушёл?

— Тем более регулирования, — не меняя выражения лица, ответил Мартен. — Тогда его надо догнать и оформить.

Элинор прыснула в кулак.

Профессор Бальмонт повернулся.

— Крейд, вас развеселила статья двести семнадцатая?

— Нет, профессор. Я восхищена глубиной законодательства.

— Восхищение запишите в конспект. На экзамене пригодится.

Лина под столом толкнула Элинор коленом.

— Веди себя образцово, — прошипела она. — У тебя сегодня первый день общественно полезного труда.

— Не называй это так.

— А как?

Элинор посмотрела в окно.

Во дворе два скелета под присмотром старшекурсника несли корзину яблок. Один двигался уверенно, второй каждые три шага терял равновесие и сыпал яблоки на мокрую дорожку. Старшекурсник, судя по лицу, уже сожалел обо всех решениях, которые привели его на факультет некромантии.

— Практическая демонстрация моей педагогической неотразимости, — сказала Элинор.

— Боги, спаси отстающих.

— Мы некроманты. У нас боги тоже, вероятно, по расписанию.

К вечеру академия слегка притихла.

Дневная суета растеклась по общежитиям, библиотеке, столовой и тёмным углам, где студенты обычно обсуждали вещи, которые потом попадали в дисциплинарные протоколы под названием «неустановленные обстоятельства». Сумерки легли на окна восточного крыла фиолетовой дымкой. В коридорах зажглись лампы с алхимическим пламенем — холодным, зеленоватым, почти прозрачным.

Элинор пришла к аудитории дополнительной практики за пять минут до шести.

Это было настолько необычно, что дверь, кажется, слегка удивилась.

Лина, сопровождавшая её «для моральной поддержки и последующего сбора свидетельских показаний», остановилась у порога.

— Ты точно справишься?

— Лина, я талантлива, не боюсь материала и способна заразить остальных энтузиазмом.

— Ты сейчас цитируешь Тернову?

— Я использую официально утверждённую характеристику.

— Ты безнадёжна.

— Завидуй молча.

В аудитории уже сидели четверо из Н-11: Бэрт, который всем видом показывал, что пришёл не добровольно, а по трагическому недоразумению; Сайна, аккуратная тихая девушка с гладкими светлыми волосами и взглядом человека, который заранее извиняется перед миром за возможные ошибки; Дамиан, худой юноша с вечными чернильными пятнами на пальцах; и Ника, миниатюрная студентка, чьи заклинания обычно получались слишком энергичными, как щенки, впервые увидевшие лестницу.

На столах лежали учебные наборы: обработанные костидовые элементы, мотки ритуальной нити, мелкие серебряные зажимы, чертёжные доски, баночки с фиксирующей солью. В центре аудитории стояли четыре небольших скелета животных — учебные модели для первокурсников. Один принадлежал, кажется, кролику. Второй — крупной птице. Третий был собран настолько неуверенно, что напоминал философский спор между курицей и котом. Четвёртый лежал грудой костей и выглядел самым честным из всех.

Тернова стояла у кафедры.

Элинор заметила её прежде, чем успела приказать себе не замечать.

Сегодня магистр была в тёмно-синем платье строгого кроя, почти чёрном при вечернем свете. Волосы были убраны с одной стороны тонкой серебряной заколкой, очки блеснули, когда она подняла взгляд от списка.

— Крейд, — произнесла Амелия. — Вы пришли вовремя.

— Я умею удивлять, магистр.

— Надеюсь, сегодня это будет единственное удивление.

— Не могу обещать невозможного.

Уголок губ Терновой дрогнул. Так незаметно, что любой нормальный человек счёл бы это случайностью. Элинор не была нормальным человеком и потому немедленно занесла этот факт во внутренний архив под заголовком: «Тернова: признаки жизни, редкие, но достоверные».

— Займите место у третьего стола, — сказала магистр. — Начнём с базовой сборки. Ваша задача — не делать за них, а объяснять.

— Разумеется.

— И не превращать объяснение в соревнование.

Элинор замерла.

— Вы обо мне ужасного мнения.

— Я наблюдательна.

Бэрт поднял руку.

— Магистр, а если мы сами захотим соревнование?

— Тогда вы проиграете дисциплине, — ответила Тернова. — Дисциплина редко бывает зрелищной, но почти всегда побеждает.

— Ненавижу, когда у преподавателей хорошие реплики, — пробормотал Бэрт.

Практика началась относительно мирно.

И продлилось это около семи минут.

Элинор честно пыталась быть терпеливой. Она показывала Сайне, как закреплять суставные узлы, объясняла Дамиану разницу между направляющей формулой и подчиняющей, удерживала Нику от попытки «немного добавить энергии, чтобы веселее бегало», и даже не повышала голос, когда Бэрт перепутал левую лапу учебного кролика с правой.

— Бэрт, — сказала она, глядя на результат. — Почему у твоего кролика колено смотрит в прошлый вторник?

— Возможно, он философ.

— Возможно, он страдает.

— Мы некроманты. Страдание входит в учебный план.

Элинор взяла костидовую лапу и положила рядом с остальными элементами.

— Смотри. Сначала ось. Потом фиксация. Потом связка. Если начнёшь с желания получить результат, получишь то, что сейчас лежит перед тобой и молча просит об упокоении.

— Оно молчит, потому что у него нет головы.

— Вот именно. Даже без головы ему неловко.

Сайна тихо хихикнула.

Тернова, стоявшая у доски, не вмешивалась. Она делала пометки в журнале и время от времени скользила взглядом по аудитории. Элинор чувствовала этот взгляд почти физически, как тонкую нить между лопаток.

Стоило ей начать говорить слишком быстро, Амелия поднимала бровь.

Стоило поддаться желанию сделать всё самой, магистр едва заметно качала головой.

Стоило Бэрту открыть рот для очередной катастрофической шутки, Тернова смотрела уже на него, и шутка умирала на вдохе.

К концу занятия скелет кролика стоял. Кособоко, нервно, с выражением общей нежизнеспособности, но стоял. Птичий скелет Сайны сделал три аккуратных шага и поклонился так изящно, что Ника потребовала научить её «чему-нибудь такому же, но с драмой». Дамиан сумел собрать лапу, которая больше не пыталась отделиться от остального существа по идейным причинам.

— Неплохо, — сказала Тернова, когда стрелка настенных часов приблизилась к половине восьмого.

В аудитории повисла тишина.

Бэрт осторожно поднял голову.

— Магистр, это «неплохо» в обычном смысле или в вашем?

— В моём.

— То есть мы живы только потому, что вы сегодня добры?

— Вы живы потому, что пока не нарушили технику безопасности.

— Обнадёживает.

Амелия закрыла журнал.

— На четверг повторите три базовые схемы. Крейд, задержитесь на минуту.

Вот оно.

Бэрт посмотрел на Элинор так, будто хотел одновременно посочувствовать и попросить потом пересказать всё дословно. Лина, ждавшая в коридоре, приоткрыла дверь, увидела выражение лица подруги и одними губами произнесла: «Удачи». После чего исчезла с предательской поспешностью.

Когда остальные вышли, аудитория стала непривычно просторной. За окнами окончательно стемнело. В стекле отражались лампы, доска, стройные ряды парт и Амелия Тернова у кафедры — маленькая, строгая фигура среди костей, формул и тонкого запаха мела.

— Вы хорошо справились, — сказала она.

Элинор не сразу нашлась с ответом.

Комплименты Терновой имели опасное свойство. Они не звучали сладко, не были щедрыми, не разливались тёплым сиропом по самолюбию. Они падали точно, как печать на документ: коротко, официально, весомо. И от этого почему-то действовали сильнее.

— Я старалась не разрушить образовательный процесс, — сказала Элинор.

— И почти не разрушили.

— «Почти»?

— В какой-то момент вы назвали суставную связку «этой упрямой костяной верёвкой».

— Это был педагогический образ.

— Это было преступление против терминологии.

— Но Бэрт понял.

— Это отягчающее обстоятельство.

Элинор рассмеялась.

Амелия смотрела на неё спокойно, но в глазах пряталась едва заметная усмешка. Не улыбка, нет. До улыбки Тернова, видимо, допускала мир только по предварительной записи. Но что-то в её взгляде стало мягче.

— Я хотела сказать, — продолжила магистр, — что у вас есть способность объяснять сложное через движение. Вы не просто повторяете формулы. Вы чувствуете, где материал ломается в руках у другого человека.

— Вы сейчас опять меня хвалите или готовите к новому наказанию?

— Я ещё не решила.

— Это начинает звучать как ваш метод преподавания.

— Работает же.

Элинор оперлась ладонями о край стола. Между ними было несколько шагов, доска с незаконченной схемой и воздух, в котором почему-то становилось трудно шутить без оглядки.

— Магистр Тернова, можно вопрос?

— Можно.

— Вы всегда видите людей настолько ясно?

Амелия чуть наклонила голову.

— Это не ясность. Это привычка проверять, где у заклинания слабое место.

— А у людей?

— У людей тем более.

— И где моё?

Тернова помолчала.

— Вы слишком уверены, что любое препятствие нужно преодолеть. Иногда препятствие существует не для того, чтобы его сломали. Иногда оно обозначает границу.

Элинор не сразу нашлась с ответом.

— Это всё ещё педагогическая беседа?

— Пока да.

— А если я спрошу, где заканчивается «пока»?

— Тогда на сегодня мы закончим философию.

Амелия взяла журнал и аккуратно выровняла его по краю стола.

— Четверг, шесть часов. Не опаздывайте.

Элинор усмехнулась, хотя сердце стучало глупо и громко.

— Разумеется, магистр.

— И Крейд?

— Да?

— В следующий раз без «костяных верёвок».

— Постараюсь.

— Я запишу это как обещание.

— Тогда мне уже страшно.

— Вот теперь занятие можно считать полезным.

В среду ничего особенного не произошло — по меркам Академии «Серебряный Ворон».

Утром на лестнице третьего этажа кто-то начертил экспериментальную руну ускорения, и профессор истории проклятий спустился с башни на такой скорости, что его плащ ещё десять минут парил над перилами отдельно от владельца. В столовой каша попыталась предсказать будущее и выдала всем один и тот же мрачный прогноз: «Сдайте хвосты».

Но по-настоящему особенного не произошло.

Терновой в расписании не было.

И это, как выяснилось, раздражало Элинор сильнее всего.

Вечером они сидели в общей комнате над конспектами. За окном шёл мелкий дождь. В камине тлели угли. На столе между тетрадями лежали яблоки, печенье и костидовая модель лапы, которую Бэрт принёс «просто для тренировки» и теперь пытался заставить держать карандаш.

— У тебя лицо человека, который проиграл спор с собственными мыслями, — сказала Лина.

— Мои мысли слишком самоуверенны, — ответила Элинор.

— Семейное.

— Ты на чьей стороне?

— На стороне здравого смысла. Он слаб, одинок и нуждается в защите.

Бэрт поднял голову.

— Если вы опять о Терновой, то я заранее за попкорн.

— У нас нет попкорна, — сказала Сайна.

— Мы некроманты. Поднимем старый.

— Не смей, — одновременно произнесли Лина и Мартен.

Элинор закрыла тетрадь.

— Мы не о Терновой.

Все двенадцать студентов Н-11 посмотрели на Элинор так, будто заранее знали, кто будет виноват, даже если происшествие ещё не случилось.

— Что? — возмутилась она.

Мартен, не поднимая глаз от конспекта, сказал:

— Ты сегодня три раза переписала одну и ту же схему.

— Я совершенствовала почерк.

— Слово «резонанс» у тебя получилось похоже на «Тернова».

— Это клевета.

Лина наклонилась над её тетрадью.

Элинор попыталась закрыть страницу локтем, но было поздно.

— Тут действительно похоже на «Тернова», — сообщила Лина с видом учёного, подтвердившего ужасную гипотезу.

— У меня сложный почерк.

— У тебя сложная жизнь.

— У меня всё под контролем.

Бэрт осторожно поднял костидовую лапу, которая наконец удержала карандаш, и торжественно вывел на листе кривую линию.

— Вот, — сказал он. — Даже мёртвая конечность сомневается.

Элинор забрала у него карандаш.

— В четверг ты будешь первым на дополнительной практике.

— За что?

— За вклад в науку.

Четверг пришёл с густым туманом.

Он заполз в академический двор ещё до рассвета, повис между башнями, спрятал верхушки деревьев и сделал весь «Серебряный Ворон» похожим на иллюстрацию к учебнику «Сто способов заблудиться на территории собственного факультета». Фонари светились тусклыми зелёными пятнами. Серебряный ворон на шпиле едва виднелся в молочной мгле — только ключ в его клюве иногда вспыхивал бледным светом.

К шести вечера туман не ушёл, а просто стал вечерним.

Дополнительное занятие в этот раз проходило в малой лаборатории при учебном некрополе. До неё нужно было идти по крытой галерее, где ветер гонял листья, а каменные вороны на перилах то и дело поворачивали головы вслед студентам. Никто не знал, были ли они зачарованы официально. Академия на этот счёт хранила величавое молчание.

— Если одна из этих птиц заговорит, — сказал Бэрт, пряча нос в шарф, — я переведусь на кулинарную магию.

— Там тебя заставят оживлять тесто, — заметила Сайна.

— Тесто хотя бы пахнет приятно.

— Пока не начнёт задавать вопросы о смысле бытия, — сказала Ника.

Малая лаборатория была круглой, с низким куполом и узкими окнами, за которыми густо синел туман. В центре находился каменный стол для сборки, по стенам — шкафы с учебными образцами, а в нишах стояли скелеты мелких животных, птиц и одного существа, чья анатомия казалась результатом очень смелой ошибки природы.

Тернова уже была там.

Она стояла у стола, расставляя костидовые элементы по группам. Движения у неё были точные, спокойные, без лишней суеты. В правой руке — перо, в левой — список.

— Добрый вечер. Сегодня отрабатываем устойчивость простых связей при внешнем воздействии.

Бэрт побледнел.

— Внешнем воздействии?

— Не волнуйтесь, — сказала Тернова. — В рамках учебного процесса.

— Почему после этой фразы тревожнее?

— Потому что у вас развито воображение.

Элинор встала рядом с Н-11 у стола. Тернова протянула ей лист.

— Крейд, распределите пары. Сайна с Дамианом, Ника с Мартеном, Бэрт…

Она сделала паузу.

Бэрт застыл, как человек перед приговором.

— Бэрт сегодня с вами.

— Я знал, что всё закончится плохо, — прошептал он.

— Не драматизируй, — сказала Элинор. — Возможно, тебя переживёт хотя бы модель.

— Спасибо за поддержку.

Занятие оказалось полезным, шумным и только дважды потенциально опасным.

В первый раз Ника перестаралась с импульсом, и скелет учебной белки, вместо того чтобы сделать шаг, стремительно взбежал по стене, замер под потолком и начал скрести лапками по камню, выражая — насколько вообще может выражать скелет — желание пересмотреть учебную программу.

Тернова подняла руку, произнесла короткую формулу, и белка аккуратно отцепилась от потолка, плавно опустилась на стол и рассыпалась в безобидную кучку костей.

— Запишите, — сказала магистр. — Избыток энергии не компенсирует недостаток расчёта.

— А если очень хочется? — спросила Ника.

— Тогда особенно не компенсирует.

Во второй раз Бэрт попытался оживить костидовую птицу. Та поднялась, раскрыла крылья, издала сухой щелчок и уверенно полетела прямо в сторону окна.

— Стой! — крикнул Бэрт.

Птица, не обладая ни слухом, ни уважением к авторитету создателя, продолжила путь.

Элинор успела перехватить её у самого стекла. Длинные пальцы сомкнулись на тонком каркасе, крылья затрепетали, ритуальная нить запуталась в рукаве. Элинор резко шагнула назад и врезалась плечом в Тернову, которая как раз подошла с другой стороны.

На миг всё смешалось: запах мела и холодного тумана, тепло чужого плеча, шорох ткани, тихий вдох.

— Осторожнее, — сказала Амелия.

Голос был негромким.

Элинор обернулась слишком близко.

Близость оказалась неприлично очевидной. Просто человеческой. Настолько простой, что от неё почему-то трудно было дышать.

Амелия смотрела прямо.

Элинор вдруг заметила крошечную каплю тумана на пряди у её виска, тонкую линию оправы очков, почти незаметную усталость у губ.

И поняла, что всё совсем плохо.

— Поймала, — сказала она, поднимая птицу.

— Вижу.

— Почти профессионально.

— Почти не считается, когда речь идёт о летящих объектах.

— Вы строги.

— Вы привыкли выживать за счёт удачи.

— Удача меня любит.

— Удача устанет.

— Тогда я переключусь на талант.

— Его тоже надо беречь.

Фраза была сказана сухо, почти наставительно. Но Элинор услышала в ней не только упрёк.

Бэрт в этот момент осторожно кашлянул.

— Магистр, Крейд, птица всё ещё пытается меня бросить.

Элинор посмотрела на костидовое создание в руках. Птица действительно вытягивала шею в сторону окна с видом существа, которому академическая жизнь решительно не подошла.

— Даже учебная нежить хочет сбежать с твоей практики, — сказала она Бэрту.

— Это личная неприязнь.

— Нет, это инстинкт самосохранения. Удивительно, что он проявился после смерти.

Тернова отвернулась к столу, но Элинор успела заметить: она улыбнулась.

По-настоящему.

Совсем чуть-чуть.

И это было гораздо опаснее любой ожившей белки.

После занятия, когда студенты ушли, Амелия задержала Элинор уже не приказом, а взглядом.

Это было хуже.

Приказу можно было подчиниться с демонстративным вздохом. Взгляду — только подчиниться и сделать вид, что это было собственное решение.

— Вы улучшаете их результаты, — сказала Тернова, просматривая записи.

— Я или страх перед вами?

— Страх передо мной у них был и раньше. Результаты появились только теперь.

— Значит, я полезна.

— Да.

Элинор прислонилась бедром к краю стола и тут же заставила себя выпрямиться.

В лаборатории после ухода остальных стало тихо. Туман за окнами двигался медленно, как молоко в чёрной чашке. На полках дремали черепа, стеклянные колбы поблёскивали мутным светом, а костидовые модели лежали на столе в таком порядке, будто даже они боялись Тернову.

— Вы умеете говорить «да» так, словно выдаёте разрешение на строительство мавзолея, — заметила Элинор.

— Это комплимент?

— Ещё не решила.

Амелия подняла глаза.

— Осторожнее, Крейд. Вы начинаете использовать мои реплики.

— У хороших преподавателей стоит учиться.

— Я рада, что вы наконец признали необходимость обучения.

— Не увлекайтесь. Это единичный случай.

Между ними снова возникла тонкая, звенящая пауза. Элинор знала: надо отступить. Надо пошутить, поклониться, уйти, вернуться в общежитие, съесть что-нибудь сладкое, послушать Лину, которая скажет «я же предупреждала», и не думать о том, как Амелия улыбается, когда думает, что никто не смотрит.

Но Элинор Крейд была человеком, у которого чувство меры всегда приходило последним.

— Магистр Тернова, — сказала она, — можно ещё один вопрос?

— Один.

— Вы ведь не случайно сказали тогда про границы.

Амелия не сразу ответила.

Она аккуратно закрыла журнал, положила перо рядом и только потом посмотрела на Элинор.

— Нет. Не случайно.

— Из-за меня?

— В том числе.

Элинор усмехнулась, но улыбка вышла неровной.

— У вас опасная привычка отвечать честно.

— У вас опасная привычка задавать вопросы, на которые не стоит торопиться получать ответы.

— А если я всё равно хочу?

— Это не всегда аргумент в пользу продолжения.

Слова были спокойными. Не жёсткими, не холодными. И именно поэтому от них было сложнее отмахнуться.

Элинор опустила взгляд на стол. На костидовые элементы. На тонкие серебряные зажимы. На ритуальную нить, которую кто-то небрежно оставил свернувшейся рядом с моделью птицы.

Нить выглядела так, будто только и ждала случая связать что-нибудь не то.

— Я не собираюсь нарушать правила, — сказала Элинор.

— Хорошо.

— И не собираюсь устраивать вам проблемы.

Амелия чуть подняла бровь.

— Это уже менее убедительно.

— Я стараюсь.

— Старание засчитано.

— Вы опять говорите как журнал посещаемости.

— Профессиональная деформация.

Элинор тихо фыркнула.

На несколько мгновений стало легче.

Почти.

— Крейд, — сказала Амелия.

Элинор подняла глаза.

— Да?

— Я не считаю чувства нарушением. Чувства вообще редко спрашивают разрешения у устава.

Элинор замерла.

— Магистр…

— Но поступки, — продолжила Тернова ровно, не давая ей ни спрятаться, ни сбежать в шутку, — уже находятся в нашей ответственности. В моей — особенно. Я ваш куратор. Ваш преподаватель. И именно поэтому некоторые границы должны быть видны до того, как кто-нибудь о них споткнётся.

В лаборатории было так тихо, что слышно стало, как за окном с крыши падает капля.

Элинор не знала, что хуже: то, что Амелия всё поняла, или то, что сказала это без насмешки.

— Понимаю, — произнесла она наконец.

Амелия смотрела внимательно.

— Правда?

— Да.

— Вы редко соглашаетесь так быстро.

— Я умею удивлять, помните?

— Помню.

Элинор попыталась улыбнуться. На этот раз получилось почти честно.

— Это не значит, что я перестану быть собой.

— Я и не просила.

— Правда?

— Правда. Я прошу вас думать о последствиях раньше, чем они начнут думать о вас.

— Они так умеют?

— В вашем случае — наверняка.

Элинор рассмеялась тихо, почти себе под нос.

Напряжение не исчезло. Просто стало другим: не острым, не режущим, а ясным. Как линия мелом на доске. Видно, где она проходит. Видно, почему через неё нельзя шагать просто потому, что очень хочется.

Амелия первая отвела взгляд.

Не резко. Просто взяла журнал и аккуратно выровняла его по краю стола.

— На сегодня достаточно философии. В пятницу у вас моя пара. А в субботу группа выезжает в город на Осенний фестиваль памяти и ремёсел.

— Фестиваль памяти звучит мрачно даже для нас.

— Там продают яблочные пироги, свечи, обережные ленты и фигурки скелетов из сахара.

— Так вот почему это культурная практика.

— Также будет экскурсия по городскому мемориальному саду.

— А вот почему это всё-таки некромантия.

Амелия сложила бумаги в папку.

— Выезд в девять утра. Группа собирается у главных ворот. Форма свободная, но приличная. Под «приличной» я подразумеваю одежду, в которой вы не будете выглядеть так, будто собираетесь драться с торговцами засахаренными яблоками.

— У вас очень конкретные опасения.

— У меня есть опыт работы со студентами.

— Но не со мной.

— С вами опыт накапливается быстрее, чем хотелось бы.

Элинор улыбнулась.

— Тогда до завтра?

— До завтра, — сказала Амелия. — И Крейд?

— Да?

— Не опаздывайте.

— Разумеется, магистр.

— И без костяных верёвок.

— Вы слишком долго будете мне это припоминать?

— Да.

— Честно.

— Вы сами сказали, что у меня опасная привычка.

Элинор снова рассмеялась.

— Доброй ночи, магистр.

— Доброй ночи, Крейд.

Элинор вышла из малой лаборатории в туман и задержалась у галереи.

Каменные вороны на перилах смотрели так, будто уже знали: студентка Крейд получила предупреждение и теперь будет делать вид, что это ничего не меняет.

Но меняло.

Амелия Тернова не оттолкнула. Не высмеяла. Не сделала вид, что ничего не заметила. Она просто поставила линию — ровно, спокойно, как черту мелом на доске.

И от этого линия казалась настоящей.

Элинор догнала Н-11 уже у входа в общежитие. Лина посмотрела на неё внимательно, но ничего не спросила. Это было подозрительно милосердно.

— Ну? — не выдержал Бэрт. — Тебя снова оставили после занятия как особо ценное учебное пособие?

— Почти, — сказала Элинор.

— И что решила магистр?

Элинор оглянулась на туманную галерею, за которой осталась малая лаборатория, костидовые птицы, серебристо-голубой взгляд и фраза, которую никак не получалось выбросить из головы.

Чувства редко спрашивают разрешения у устава.

Поступки — уже находятся в нашей ответственности.

— Что я полезна, — ответила она наконец.

Лина нахмурилась.

— Почему это прозвучало как начало беды?

Элинор улыбнулась.

— Потому что ты меня знаешь.

Где-то над башнями каркнула ворона. Туман плотнее прижался к окнам академии, зелёные фонари вспыхнули ярче, и «Серебряный Ворон» снова стал похож на место, где любая попытка вести себя благоразумно заранее обречена на красивые осложнения.

Элинор сунула руки в карманы мантии и пошла внутрь.

До субботнего фестиваля оставалось два дня.

И это почему-то казалось опаснее любой ожившей белки.