Лапа инквизиции, или Моя начальница — ирбис с характером

В начале октября город пах так, будто кто-то наверху решил одновременно устроить осень, генеральную уборку и лёгкий конец света, но передумал на середине. В воздухе стоял терпкий аромат мокрой листвы, дыма из каминных труб, холодного камня и яблок, перезревших на рыночных прилавках до состояния философской печали. По мостовым тянулись тонкие дорожки золотых и медных листьев, в лужах дрожало бледное небо, а редкое солнце, пробиваясь сквозь облачную кисею, озаряло город так ласково, будто хотело загладить все неудобства бытия разом.

Беда состояла в том, что никакое солнце, даже самое совестливое, не могло загладить поступок Кадрового отделения Инквизиции.

Марфа Огнева стояла перед массивной дверью с табличкой «Управление распределений, назначений и иных форм служебного несчастья» и чувствовала, что человеческая цивилизация зашла куда-то не туда ещё на этапе изобретения канцелярии. На дверной бронзе, отполированной тысячами обречённых ладоней, отражалось её собственное лицо — милое, взволнованное, усыпанное веснушками и до крайности не готовое к борьбе с бюрократией. Рыжие волосы, чуть растрепавшиеся от сырого ветра, выбились из шпилек, большие круглые очки съехали на кончик носа, а голубые глаза смотрели на мир с таким выражением, словно надеялись, что всё это — ошибка, недоразумение или хотя бы розыгрыш с последующим извинительным пирогом.

Рядом на подоконнике сидел Шуша.

Если точнее, сидел он весьма условно, поскольку у пыжиков-шмяков отсутствовали лапы как класс. Фамильяр представлял собой серый пушистый шарик размером с крупный мандарин, с огромными чёрными глазами-бусинами и крошечной щёлочкой рта, выражавшей постоянную готовность либо умилять, либо попадать под запретительные циркуляры. В данный момент пушистое создание мрачно напоминало сильно оскорблённый помпон.

— Это заговор, — сообщила Марфа шёпотом.

Шуша моргнул.

— Именно. Сначала диплом с отличием, потом обещания архива, потом «Огнева, распишитесь здесь», потом «Огнева, вас ждёт интересная практика», а потом внезапно выясняется, что интересная — это в смысле опасная. Знаешь, что в Инквизиции называют интересной работой? Работу, после которой либо повышают, либо собирают то, что удалось опознать.

Фамильяр тяжело, как опытный вдовец, вздохнул и слегка засветился изнутри.

— Не надо драматизировать раньше меня, — строго сказала ведьмочка. — Это моя обязанность.

Из-за двери донёсся бодрый голос секретарши:

— Следующая!

С таким же тоном, вероятно, вызывают на казнь особо вежливых.

Марфа поправила манжеты серого форменного платья выпускницы-криминалиста, прижала к груди папку с распределительными бумагами, подхватила Шушу и шагнула внутрь.

Кадровое отделение выглядело именно так, как и должно выглядеть место, где ломаются судьбы: высокие стеллажи, заставленные реестрами, шкафы с карточками, полки с подшитыми циркулярами и три одинаково неприветливых портрета прежних Верховных инквизиторов, смотрящих на посетителей с выражением людей, лично придумавших служебный устав и ни разу об этом не пожалевших. В углу гудел самопишущий протоколист, выплёвывая тонкую ленту текста. Пахло сургучом, бумагой и чужими надеждами.

За столом, таким аккуратным, что это уже граничило с угрозой, сидела дама из распределения — гладкая, строгая, сухая, словно её вырезали из особо дисциплинированной полки. На носу у неё поблёскивали узкие стеклянные линзы, а выражение лица было тем самым, при котором люди начинают говорить «ничего страшного» за мгновение до того, как сообщат о катастрофе.

— Огнева Марфа Елисеевна? — осведомилась дама, хотя бумаги уже лежали перед ней.

— Да.

— Поздравляю с окончанием Академического курса при Магическом следственном корпусе.

Так говорят только перед ударом.

— Благодарю, — осторожно отозвалась Марфа.

— Согласно приказу номер двести сорок семь-бис, вы распределены в Полевое следственно-инквизиторское подразделение номер четыре, в распоряжение старшего инквизитора Снежаны Аркадьевны Ветрогон.

Мир не рухнул.

Это было оскорбительно.

Он даже не дрогнул как следует, хотя следовало бы. Где-то должны были осыпаться карнизы, вскрикнуть канцелярские духи, самопишущий протоколист обязан был захлебнуться чернилами. Но нет: отделение продолжало работать, портреты — осуждать, секретарша — сортировать бумажные несчастья по алфавиту.

Ведьмочка моргнула раз, второй, потом зачем-то посмотрела на Шушу, словно тот мог объяснить вселенскую несправедливость. Шуша ответил взглядом существа, давно разочаровавшегося в государственных институтах.

— Простите, — сказала Марфа очень вежливо, а потому особенно опасно. — Здесь, должно быть, ошибка. Меня же должны были направить в архивный сектор. В лабораторно-аналитический. У меня все рекомендации туда. Профиль — магические отпечатки, эмоциональное эхо, остаточные следы, кабинетная работа, микрослепки, каталоги… У меня, простите, даже почерк архивный.

Дама из распределения перелистнула страницу.

— Ошибки нет.

— Но…

— Имеется дополнительная резолюция.

— Кого?

— Начальства.

Это многое объясняло и ничего не улучшало.

— А начальство знает, что я не создана для погони за преступниками по крышам, оврагам и, не приведи Пресветлая, подвалам?

— Начальство полагает, — сухо сказала дама, — что молодой специалист с уникальным нумен-криминалистическим даром принесёт наибольшую пользу в оперативной работе.

— Молодой специалист также полагает, — заметила Марфа с достоинством, — что молодой специалист будет гораздо полезнее в помещении с хорошим освещением, чайником и прочной дверью.

Секретарша у дальнего стола прыснула в рукав.

Дама из распределения подняла глаза.

— В полевом подразделении тоже есть двери.

— Их, видимо, выбивают чаще, чем мне хотелось бы.

— У вас есть возражение по существу приказа?

— У меня есть возражение по самому существованию приказа, — честно ответила ведьмочка.

Тишина повисла на мгновение. Потом секретарша закашлялась, пряча смех.

— Огнева, — произнесла дама с тем особым терпением, которым пользуются люди, давно привыкшие к чужим трагедиям, — распределение пересмотру не подлежит. Вам надлежит немедленно прибыть к месту службы. Кабинет старшего инквизитора Ветрогон — в главном корпусе, третье крыло, второй этаж, секция полевых групп.

Она подвинула по столу толстый конверт.

— Здесь ваше предписание, временный пропуск и памятка для новых сотрудников.

Марфа уставилась на конверт так, словно в нём лежал приговор, обёрнутый в канцелярию.

— А в памятке есть раздел «Как выжить рядом со старшим инквизитором Ветрогон»?

— Нет.

— Очень странное упущение.

— Зато есть раздел о противопожарной безопасности.

— С учётом моей специализации это звучит подозрительно лично.

Шуша тихо муркнул, видимо, соглашаясь.

Дама из распределения поправила стопку бумаг.

— Следующая!

Марфа не двинулась.

— Простите, последний вопрос.

— Да?

— Страшилки про Ветрогон… они хотя бы преувеличены?

Впервые за весь разговор в бесстрастном лице кадровика дрогнуло что-то вроде человечности. Совсем чуть-чуть. Может, даже сожаления.

— Не всегда, — сказала она.

И вот тогда мир всё-таки рухнул.

***

Главный корпус Инквизиции был стар, как чужие грехи, и прекрасен той холодной архитектурной красотой, которую способны оценить только два типа существ: историки и очень упорные преступники перед арестом. Высокие стрельчатые окна взмывали над внутренним двором, каменные арки хранили в себе эхо шагов, внутренние галереи тянулись вдоль стен, обвитых бурым октябрьским плющом. Во дворе росли два клёна и один непреклонный чёрный вяз, который пережил, по слухам, три реформы, шесть заговоров и одного заместителя Верховного инквизитора.

По дорожкам, посыпанным мокрым песком, сновали сотрудники в форменных плащах: аналитики, дознаватели, архивисты, курьеры, пара серьёзных ведьм с коробкой зачарованных улик и один некромант с видом человека, который, кажется, опять не спал, потому что мёртвые клиенты не уважают рабочий график.

Марфа шла через двор, прижимая к себе папку и конверт так, будто они могли защитить её от судьбы. Утро было из тех осенних, когда холод ещё не злой, а скорее ехидный: трогает за щёки, забирается под воротник и заставляет мечтать о горячем чае, пледе и жизни, в которой никто не отправляет тебя к легендарной инквизиторше. Листья шуршали под сапожками, в ветвях вспыхивали редкие золотые блики, а над крышей лабораторного крыла кружили два сизых духоклюва — птицы, питающиеся остаточной магией и сплетнями.

— Надо было бежать, — шепнула Марфа.

Шуша на её плече нервно распушился.

— Не в переносном смысле. Буквально. Через ворота. На вокзал. В деревню. Я бы стала травницей. Или библиотекаршей. Или очень таинственной женщиной в лесу, к которой приходят за отварами и не задают вопросов.

Фамильяр посмотрел с сомнением.

— Да, — признала она, — ты прав. В лесу нас всё равно нашли бы по бумагам.

На входе в третье крыло висела доска с табличками подразделений. У кабинета старших полевых инквизиторов кто-то мелом дописал: «Входить по одному. Молиться заранее».

Чуть ниже, уже другой рукой, было приписано: «Особенно к Ветрогон».

Марфа остановилась.

— Это не учреждение, а коллективная травма.

Она хотела постучать, но прежде чем рука коснулась двери, та распахнулась сама.

Из кабинета вылетел молодой дознаватель с видом человека, который только что был морально разобран на составные части и теперь пытается сохранить внешнее единство. За ним следом выскочили два листа протокола и серебристое перо. Дознаватель машинально подхватил бумаги на лету, увидел Марфу, хотел что-то сказать, передумал, ещё раз побледнел и ушёл очень быстро, будто опасался, что его вернут.

Изнутри донёсся низкий женский голос:

— Следующий.

У голоса был такой холодный, ровный тембр, каким, вероятно, можно было замораживать пруды, чужие амбиции и спорных свидетелей.

Марфа вошла.

Кабинет Снежаны Ветрогон оказался неожиданно светлым. Высокие окна выходили во внутренний сад, где мокрые кусты шиповника ещё держали последние яркие ягоды. На широком подоконнике стояла ваза с сухими ветками рябины, хотя при такой хозяйке ожидались скорее коллекционные кинжалы. На стенах висели карты районов, схема городских каналов, несколько зачарованных досок с булавками и нитями, а в дальнем углу красовался оружейный шкаф, от которого веяло здравым смыслом, опасностью и превосходным уходом.

На длинном столе были разложены папки, улики в защитных колбах и серебряные жетоны расследований. Всё выглядело безупречно упорядоченным, как если бы порядок здесь поддерживали не любовью к аккуратности, а угрозой немедленной расправы.

Сама Снежана Ветрогон стояла у окна.

Пожалуй, именно стояла, а не просто находилась в пространстве. Некоторые люди обладают особым талантом занимать комнату целиком, не делая ни одного лишнего движения. Старший инквизитор Ветрогон принадлежала к этим редким, крайне неудобным существам. Высокая, прямая, безупречно собранная, она была одета в тёмный мундир полевой службы с серебряными нашивками и узким поясом. Форменная ткань подчёркивала стройную, сильную фигуру; посадка плеч, положение головы, линия спины — всё в ней говорило о внутренней дисциплине, которой можно было подчинять гарнизоны.

Серебристо-белые волосы, тяжёлые и гладкие, падали почти до талии, сияя в осеннем свете как холодный шёлк. Черты лица были строгими, красивыми и настолько безупречно сдержанными, что хотелось немедленно признаться во всём, чего никогда не совершал. Серебряные глаза — светлые, пронзительные, почти металлические — смотрели прямо, спокойно и так внимательно, будто мгновенно отмечали каждый шорох души, каждую складку на одежде, каждую глупую мысль и все глупые мысли, которые только собирались возникнуть.

Марфа поняла сразу три вещи.

Во-первых, страшилки не врали.

Во-вторых, проклятая дама кадровик заслуживала как минимум дисциплинарного взыскания.

В-третьих, с профессиональной точки зрения смотреть на свою новую начальницу столь пристально было неуместно.

— Огнева, — сказала Ветрогон, явно не нуждаясь в представлении. — Заходите. Дверь закройте.

Марфа послушно закрыла дверь. Потом чуть не уронила Шушу, потому что тот вдруг решил с интересом развернуться в сторону оружейного шкафа.

— Не советую, — произнесла Снежана, даже не глядя на фамильяра. — Там лежит арбалет с реакцией на постороннюю магию.

Шуша мгновенно прикинулся пушистой точкой.

— Он вообще-то очень воспитанный, — сказала Марфа и тут же спохватилась: — Доброе утро, старший инквизитор. Марфа Огнева, согласно предписанию прибыла в ваше распоряжение.

— Вижу.

Снежана подошла к столу. Двигалась инквизиторша бесшумно, с той хищной плавностью, которая не обещает ничего хорошего окружающим. Вблизи от неё веяло холодом, снегом и чем-то ещё, тонким, почти неуловимым — запахом морозного железа, хвои, дорогой бумаги и опасности, привыкшей быть красивой.

Ветрогон взяла предписание, быстро просмотрела лист, скользнула взглядом по рекомендациям Академии и едва заметно приподняла бровь.

— Выпускница с отличием.

— Так получилось, — скромно сказала Марфа.

— Специализация редкая.

— Тоже так получилось.

— Склонность к кабинетной аналитике, — сухо продолжила Снежана. — Повышенная чувствительность к остаточным эмоциям, дар нумен-считывания, устойчивость к наведённым иллюзиям выше средней, выездная подготовка… — тут она подняла глаза, — ниже средней.

— Очень ниже средней, если честно.

— Я заметила.

Судя по голосу, это не было комплиментом.

— Я хотела в архив, — не выдержала Марфа. — В лабораторию. В тихое, мирное место, где худшее, что может случиться, — это перепутанный каталог и, может быть, агрессивная плесень на вещдоках.

— Плесень на вещдоках действительно способна испортить жизнь.

— Вот именно!

— Но вы здесь.

— Да, — мрачно согласилась Марфа. — И, насколько я понимаю, не по собственной вине.

Снежана отложила бумаги.

— Вину определяет следствие.

Это прозвучало так невозмутимо, что ведьмочка не сразу поняла, шутка это или служебная угроза. Возможно, и то и другое.

— Садитесь, Огнева.

Стул напротив стола оказался неудобно жёстким, как будто был создан специально для того, чтобы люди на нём не расслаблялись, не врали и в целом не имели лишних мыслей. Марфа села, стараясь сохранить остатки достоинства. Шуша, пользуясь случаем, перебрался к ней на другое плечо и застыл там серым надутым комочком.

Снежана осталась стоять.

— Сразу обозначу правила. В полевой группе нет места панике, самодеятельности и сентиментальности на месте преступления. Приказы выполняются сразу. Спорить можно после. Убегать от напарника — запрещено. Убегать к напарнику без необходимости — тоже. Трогать улики без разрешения нельзя. Разговаривать со свидетелями без согласования нельзя. Подкармливать моего оперативника в рабочее время пирожками запрещено.

Марфа открыла рот.

— Я пока никого не подкармливала.

— Это авансом.

— А фамильяров можно?

— Что именно можно фамильяров?

— Подкармливать.

— Если фамильяр не оставляет крошки в протоколах.

Шуша издал крайне оскорблённый звук.

Снежана впервые перевела взгляд на него целиком. Серебряные глаза сузились.

— Это и есть ваш… помощник?

— Да. Шуша. Вид — пыжик-шмяк.

— Полезные функции?

— Мурлычет от головной боли, светится от волнения, катится под мебель лучше среднего.

— Боевые качества?

Марфа подумала.

— Исключительная моральная поддержка.

На лице Снежаны ничего не изменилось, но Марфа готова была поклясться, что в глубине холодного взгляда мелькнула искра. Не тепла — нет, до тепла там было как до южных морей босиком, — но, возможно, очень тонкого, очень недовольного одобрения.

— Ясно, — сказала Ветрогон. — Состав группы вам объяснят по ходу дела. Сегодня с утра вы уже нужны.

— Сегодня?

— Огнева, вы полагали, что преступления любезно подождут вашего бытового устройства?

— Вообще-то я на это очень надеялась.

— Напрасно.

Снежана взяла с края стола новую папку и бросила перед Марфой. На обложке красным значилось: «Дело № 18/О-Ш. Предварительное. Особый надзор».

— Рано утром в Старореченском квартале найдено тело лавочника. На первый взгляд — обычное убийство с магическим вмешательством. На второй — следы смазаны так, будто преступник либо очень умён, либо очень удачлив, а такие комбинации меня раздражают. Наш выезд через двадцать минут.

Марфа уставилась на папку, потом на Снежану, потом снова на папку.

— Через двадцать?..

— Девятнадцать, — уточнила начальница, взглянув на карманные часы.

— Но я же… Я только пришла. У меня вещи. Я даже чай не пила.

— Это действительно прискорбно. Возьмёте плащ на вешалке. В архивных мечтах согреетесь позже.

— А если я упаду в обморок?

— Поймают.

— А если не поймают?

— Значит, перестанете падать.

Марфа молча посмотрела в окно на рябину, осень и несправедливость мироздания.

— У вас бывают более обнадёживающие формулировки? — спросила она.

— Редко.

— Ясно.

— Ещё вопросы?

И вот здесь Фане следовало бы промолчать. Опытные люди на этом месте молчат, кивают и выживают. Но Марфа Огнева закончила Академию с отличием, а значит, обладала не только редким даром, но и прискорбной склонностью задавать вопросы в неподходящее время.

— Да, — сказала ведьмочка. — Один.

Серебряный взгляд стал ледянее.

— Какой?

— Страшилки про вас… они хотя бы частично художественно преувеличены?

В кабинете наступила такая тишина, что с улицы стало слышно, как по подоконнику стучит редкая капля.

Шуша съёжился.

Марфа мысленно простилась с карьерой.

Снежана смотрела несколько секунд, не мигая. Потом произнесла ровно:

— Зависит от качества рассказчика.

И вышла из кабинета первой.

***

Через восемнадцать минут Марфа уже шагала рядом с полевой группой по направлению к служебному выезду и чувствовала себя человеком, которого судьба не просто толкнула в воду, а ещё и для надёжности сверху бросила лодочный якорь.

Полевой состав оказался следующим.

Во-первых, старший инквизитор Ветрогон, чьё присутствие автоматически превращало обычное перемещение по коридору в марш дисциплины.

Во-вторых, оперативник Кай Рутов — широкий в плечах мужчина лет тридцати пяти, с добродушной физиономией бывшего кулачного чемпиона и глазами человека, который давно понял, что юмор — единственное, что отделяет службу от нервного тика. На нём сидел форменный плащ, под которым угадывались и мышцы, и два ножа, и неиссякаемое терпение.

В-третьих, младший протоколист и следственный чарописец Эллар Невежин — длинный, тонкий, нервно-собранный юноша с вечно испачканными чернилами пальцами, шарфом до колен и видом существа, питающегося кофе, фактами и внутренним ужасом.

И, наконец, в-четвёртых, сама Марфа Огнева, ещё не до конца понимающая, как из планов «тихая работа в архиве» логически выросла необходимость ехать на осмотр тела с людьми, которые считают нормальным выходить из здания с арбалетом.

Служебная карета ждала у боковых ворот. Это была тёмная, усиленная защитными печатями машина на магической тяге, с гербом Инквизиции на дверце и весьма отчётливым намёком на то, что внутри обычно возят либо опасные улики, либо ещё более опасных сотрудников.

Воздух снаружи бодрил до наглости. Ветер шевелил плащи, гонял по мостовой красноватые листья, тянул с реки свежей сыростью. Над городом стояло высокое серое небо, светлое по краям, и где-то далеко, за крышами, звонили колокола полуденной службы — тонко, медно, почти уютно. Было бы очень красиво, если бы не предстоящий осмотр убийства.

— Не бледнейте так, Огнева, — сказал Кай, подавая ей руку у ступеньки. — Первое тело всегда неприятное. Потом начинаешь различать нюансы.

— Вы не умеете успокаивать, — пробормотала Марфа.

— Умею. Но сегодня решил говорить правду.

— Не самый удачный выбор для знакомства.

Эллар уже устроился внутри и раскладывал планшет для записей, как человек, заранее ожидающий худшего от почерка свидетелей.

Снежана села напротив, положила рядом папку дела и взглянула на новенькую поверх полуприкрытых ресниц.

— Огнева.

— Да?

— На месте держитесь рядом со мной. Не отходите. Если почувствуете эмоциональный отклик — говорите сразу. Если начнёте чихать от концентрации, предупреждайте заранее.

Марфа моргнула.

— А это почему?

— Чтобы я успела убрать ценные улики из радиуса поражения.

Кай кашлянул в кулак, пряча смешок. Эллар уткнулся в планшет с преданностью человека, который намерен выжить.

— Вообще-то, — с достоинством заметила ведьмочка, — у меня очень аккуратное чихание.

— Посмотрим.

— Вы мне не верите?

— Я верю отчётам Академии. Там сказано: «при пиковой нагрузке возможна физиологическая реакция в виде серийного чихания».

— Формулировка могла быть и помягче.

— Отчёты не обязаны беречь ваши чувства.

— Вижу, вы тоже.

Серебряные глаза задержались на ней на короткое мгновение. Потом Ветрогон отвернулась к окну.

Карета тронулась.

Город поплыл за стеклом медленно и торжественно. Сначала административный квартал с его строгими фасадами, коваными решётками, статуями судебных добродетелей и вечно занятыми чиновниками. Затем торговые улицы — яркие вывески, корзины яблок и поздних слив, полосатые тенты над лавками, продавцы каштанов, тёплый пар от уличных самоваров, женщины в плащах цвета тёмного вина и ученики в коротких куртках, пинающие листья по дороге. Затем мост через реку, над которой тянулся лёгкий туман, и уже за мостом — кварталы постарше, с низкими домами, каменными дворами и кривоватыми переулками, где бельё сушили прямо над головой прохожих, а запах выпечки мог внезапно столкнуться с ароматом рыбного рынка и победить не всегда.

Старореченский квартал оказался из тех районов, где осень особенно к лицу. Узкие улочки шли между домами из тёмного камня, окна были украшены горшками с поздними цветами, на подоконниках лежали разномастные коты, в воздухе пахло корицей, сыростью и старой водой. Листья застревали в решётках водостоков, под ногами шуршали как бумага, а над всем этим висело ощущение давнего города, пережившего много чего и ещё не утратившего способности язвительно на это смотреть.

Возле небольшой лавки с вывеской «Пряности, редкие смеси, аптекарские сборы» уже толпились двое стражников и соседка в платке, явно считающая своим священным долгом всё видеть первой.

— Вот и началось, — шепнула Марфа.

— Нет, — сказал Кай, открывая дверцу. — Началось у вас утром в кадрах. Это уже продолжение наказания.

***

Лавка погибшего лавочника была уютной тем самым простодушным способом, который особенно тяжело видеть в сочетании с убийством. На полках стояли банки с сушёными травами, мешочки со специями, коробки с корой, корешками и звёздчатыми цветами, от которых в мирной жизни наверняка пахло бы пряно и спокойно. Теперь же над всем висел острый металлический привкус магии, крови и прерванного утра.

Тело уже накрыли полотном.

Марфа, переступив порог, почти сразу почувствовала то самое — тонкое, неприятное дрожание в затылке, словно воздух здесь был многослойным, и под привычным запахом сушёного тимьяна скрывался чужой страх. Дар шевельнулся внутри, насторожился, принюхался. Нумен-следы всегда приходили по-разному: иногда как мысль, иногда как звук, иногда как внезапное узнавание эмоции, оставшейся в предмете или пространстве. Сейчас ощущение было рваным, смазанным, как если бы кто-то прошёлся по чужим чувствам мокрой тряпкой.

Снежана остановилась в центре комнаты и огляделась одним быстрым хищным взглядом.

— Кай, поговори со стражей и соседями. Эллар, план помещения, фиксация следов. Огнева — со мной.

Не успела Марфа обрадоваться, что не оставили одну, как взгляд наткнулся на пол возле прилавка. Там, среди рассыпанной гвоздики и чего-то тёмно-красного, на досках серебрился тонкий след магического оплавления.

— Ой, — вырвалось у неё.

— Что? — сразу спросила Снежана.

— Там… не трогайте. Вернее, вы и так не будете. Я просто… вижу остаток. Очень странный.

Ведьмочка присела на корточки. Очки съехали на кончик носа, рыжая прядь упала на щёку. Шуша, сидевший у неё на плече, вытянулся вперёд с видом пушистой запятой, которой тоже любопытно.

Марфа протянула руку над полом, не касаясь досок.

— Здесь была эмоция… нет, не эмоция даже. Намерение. Очень холодное. Сосредоточенное. Не ярость, не паника. Будто человек заранее всё решил и потом просто исполнил.

— Мужчина? Женщина? — тихо спросила Снежана, опускаясь рядом так бесшумно, что Марфа чуть не подпрыгнула.

— Не могу сказать. След слишком выскоблен. Но… — она нахмурилась, прислушиваясь к дару, — есть ощущение точности. Привычки. Тот, кто сделал это, не впервые стирал после себя отпечаток.

— Профессионал, — пробормотала Ветрогон.

— Или очень старательный любитель, что ещё страшнее.

Снежана взглянула на неё сбоку.

— Это почему?

— Профессионалы хотя бы предсказуемы. Любители изобретательны.

Уголок губ инквизиторши едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть. Если бы Марфа моргнула, решила бы, что показалось.

— Продолжайте.

Марфа закрыла глаза, сосредоточилась сильнее. Мир отступил: запахи, шум улицы, шорох бумаг, скрип половиц. Осталось только пространство, в котором ещё жили остатки чужих чувств, как послесвечение от погасшего пламени. Страх лавочника ощущался бледным пятном у двери. Удивление — у прилавка. Боль — короткой вспышкой. И ещё…

Она чихнула.

Так звонко, что Шуша подскочил и раздулся почти вдвое.

— Простите!

Эллар в углу уронил карандаш.

Кай из соседней комнаты крикнул:

— Все живы?

— Пока да, — ледяным тоном отозвалась Снежана.

Марфа мучительно покраснела.

— Я предупреждала, что это бывает.

— Предупреждать следовало за секунду до, а не в биографической справке, — заметила Ветрогон, однако в голосе слышалось не раздражение, а скорее сухая констатация стихийного бедствия.

— Я не всегда успеваю.

— Учитесь.

— Над собой работаю.

— Это обнадёживает.

Марфа снова протянула руку над полом.

— Здесь было ещё что-то. Как будто убийца… нет, не радовался. Но был доволен тем, что всё идёт по плану. И ещё… — она повернула голову к стене, где висели связки сушёных трав, — странное ощущение чужого присутствия сбоку. Наблюдения. Как если бы в комнате было не одно действующее лицо.

— Сообщник?

— Может быть. Или артефакт. Или следящий дух. Не уверена.

Снежана мгновенно обернулась к полкам.

— Эллар, проверка на вложенные наблюдатели. Кай, никого не выпускать из дома напротив, там хороший обзор на окна.

— Уже бегу, — отозвался оперативник.

Марфа невольно подняла взгляд на начальницу. Всё в ней в этот момент собралось в одно стремительное, ясное действие. Секунду назад — неподвижная, почти мраморная, теперь — живая, быстрая, с той самой опасной грацией снежного барса, которому показали тропу добычи. Было что-то завораживающее в том, как Ветрогон мыслит вслух, расставляя людей и задачи, не повышая голоса и не делая лишних движений. Хотелось одновременно восхищаться и держаться подальше. Лучше всего — восхищаться из очень безопасного укрытия.

— Огнева, — раздалось над головой.

— А?

— Вы сейчас любуетесь ходом расследования или нашли ещё что-то?

Марфа вздрогнула так заметно, что Шуша тихо шлёпнулся ей на руки.

— Второе! — выпалила ведьмочка.

— Очень хорошо. Что именно?

— Э-э… — она отчаянно сосредоточилась и с облегчением нащупала зацепку, — вот здесь, на прилавке, сохранился отпечаток злости. Не лавочника. Чужой. Краткий, вспыхнувший. Как будто что-то пошло не так.

Снежана подошла ближе.

— То есть план всё-таки нарушился.

— Да. Или жертва успела сказать что-то неожиданное.

— Полезно. Продолжайте искать.

— Может, сначала посмотреть тело? — предложила Марфа, надеясь сменить объект пристального наблюдения.

— Тело тоже. Но не падайте.

— Это звучит как личное пожелание.

— Это служебное распоряжение.

***

Лавочника звали Терентий Бакулов, лет ему было около пятидесяти, борода имелась аккуратная, с проседью, руки — крепкие, рабочие, а выражение лица под посмертной бледностью оставалось почти удивлённым. Смерть настигла его быстро, без особой театральности, за что Марфа была ей в кои-то веки благодарна. Рядом с телом на полу лежал упавший мешочек с анисом, и от этого место казалось особенно нелепым и грустным: человеку бы жить, спорить с поставщиками, ругаться на сырость, пересчитывать пряности и, может быть, думать, что день предстоит обычный.

— Колотая рана, — сказал Кай, вернувшись с улицы. — Стража считает, нож. Но магический фон нестабильный. Свидетели ничего толком не видели. Соседка напротив утверждает, что с пяти утра наблюдала подозрительную тишину.

— Подозрительная тишина — это прекрасное свидетельское показание, — пробормотала Марфа.

— В Староречье это и правда подозрительно, — отозвался Кай.

Снежана уже осматривала рану с профессиональной невозмутимостью.

— Оружие тонкое, зачарованное. След резаный по краю, но вход колющий. Эллар, запишите: вероятен ритуальный клинок или узкий артефакт с насечкой. Огнева?

Марфа присела рядом, стараясь дышать через раз. Дар касался тел неохотно, как человек, которого без предупреждения втянули в семейную ссору. Эхо от мёртвых было тише, но порой яснее.

— Последний страх короткий, — прошептала ведьмочка. — Он знал нападавшего. Нет… не так. Он не ожидал удара именно в этот момент. Перед этим была злость. Ссора? Или требование. И ещё… — она нахмурилась, — жертва боялась не за себя. За что-то спрятанное.

— Где? — мгновенно спросила Снежана.

Марфа повернула голову. Взгляд скользнул по полкам, коробкам, столу, затем остановился на старом деревянном ящике под кассовой стойкой.

— Там.

Кай уже тянулся к ящику, но Снежана остановила жестом.

— Проверка на ловушки.

Эллар быстро начертил в воздухе защитную петлю. Серебристая линия прошла по краю дерева, вспыхнула зелёным и погасла.

— Пассивный бытовой оберег. Безопасно.

Ящик выдвинули.

Внутри, среди бумаг, мешочков с сушёной мятой и счётных таблиц, лежал маленький жестяной футляр с инквизиторской печатью старого образца.

— Интересно, — тихо сказала Снежана.

— Ой, — сказала Марфа.

— Это очень следственное «ой» или обычное?

— Очень следственное.

Футляр открыли прямо на месте. Внутри лежали три листа, аккуратно перевязанные выцветшей лентой, и маленький круглый медальон из тёмного металла с выбитым знаком полумесяца и тремя точками.

Снежана взяла медальон двумя пальцами.

И в этот момент Шуша, который до сих пор вёл себя на удивление прилично, вдруг раздулся до размера хорошего кочана капусты и тихо засветился.

Все посмотрели на него.

Шуша посмотрел на медальон.

Потом медленно, с трагическим выражением всей своей круглой сущности, сполз с плеча Марфы прямо на стол и замер там, дрожа как очень пушистое предчувствие.

— Что это значит? — спросил Эллар шёпотом.

— Обычно, — сказала Марфа, — это значит, что либо рядом сильная магия, либо Шуша увидел печенье.

— Тут нет печенья, — заметил Кай.

— Тогда первое.

Снежана не сводила глаз с медальона.

— Знак мне знаком, но не нравится. Убираем всё в защитный контейнер. И никому ни слова до возвращения.

— Даже очень любопытной соседке? — уточнил Кай.

— Особенно ей.

С улицы тут же донёсся голос:

— А я всё равно слышу!

Кай закатил глаза.

— Говорил же, в Староречье стены — понятие условное.

***

Когда первичный осмотр закончился, туман над рекой успел подняться выше, а день стал мягче и золотистей. На булыжниках высохли первые лужи, в окнах домов зажглись отблески тусклого солнца, и квартал, словно устыдившись недавнего преступления, снова пытался казаться мирным. Из пекарни через дорогу тянуло корицей. На крыше напротив сидел толстый рыжий кот и смотрел на инквизиторов с выражением, которое можно было бы назвать государственным неодобрением.

Снежана отправила Кая и Эллара разбираться со стражей и добивать формальности по протоколу, а сама задержалась у лавки вместе с Марфой, чтобы ещё раз пройтись по внешнему контуру дома. К собственному удивлению, ведьмочка всё ещё держалась на ногах и чувствовала не только закономерный ужас, но и тот острый азарт мысли, ради которого, собственно, и затевают любые расследования: когда хаос понемногу начинает складываться в узор.

Во дворе за лавкой рос старый куст шиповника, сбросивший половину листьев. Под стеной лежали ящики, пахло мокрой землёй и древесной трухой. Где-то наверху возились голуби. Октябрьский свет стекал по кирпичам медленно, медово. В таком дворе хотелось сушить яблоки, а не искать следы убийцы.

— Здесь он уходил, — сказала Марфа, остановившись у задней калитки.

— Почему?

— Остаточный шлейф. Не сильный. Но на переднем входе слишком много чужих эмоций, а тут… будто кто-то проскользнул быстро и без сожалений.

Снежана шагнула ближе. Их руки почти соприкоснулись. От этого совершенно простого, случайного движения по спине у Марфы почему-то прошёлся холодок, весьма мало связанный с погодой.

— Вы быстро входите в работу, — заметила Ветрогон.

Это могло быть похвалой. А могло не быть. В исполнении Снежаны интонации жили собственной, весьма скрытной жизнью.

— Я люблю свою специальность, — ответила Марфа, глядя на ржавую петлю калитки с чрезмерным вниманием. — Просто предпочла бы любить её в помещении и сидя.

— Роскошь, которую служба предоставляет не всегда.

— Я уже заметила.

Пауза повисла короткая, но не неловкая. Ветер качнул ветки шиповника, и на землю тихо посыпались два жёлтых листа.

— Вы действительно хотели в архив? — спросила Снежана вдруг.

Марфа моргнула.

— Да.

— Почему?

Вопрос прозвучал без насмешки — ровно, спокойно, как рабочее уточнение. Поэтому ответить хотелось честно.

— Там тише, — сказала ведьмочка после секунды. — Понятнее. Следы не бегают, тела уже давно в делах, бумага не врёт так артистично, как живые люди. И ещё… — она чуть улыбнулась, — мне нравится разбирать чужой хаос так, чтобы он становился логичным.

Снежана смотрела на неё пристально, но не жёстко. Осенний свет ложился на серебристые волосы холодным блеском.

— Это полезное качество, — произнесла старший инквизитор. — В поле тоже.

— В поле всё бегает.

— Не всё.

— Почти всё.

— Вы тоже.

— Я бы предпочла опровергнуть это в более благоприятных обстоятельствах.

На этот раз уголок губ Ветрогон дрогнул заметнее.

Это была не улыбка как таковая. Скорее, её строгий, редкий, почти секретный родственник.

Марфа уставилась.

Снежана это заметила сразу.

— Что?

— Ничего, — слишком быстро сказала ведьмочка. — Просто… мне показалось, вы сейчас едва не пошутили.

— Не преувеличивайте, Огнева. Это опасный путь.

— Для кого?

— Для служебной субординации.

Марфа открыла рот, но в этот момент Шуша, который до сих пор смирно сидел под плащом, внезапно выкатился наружу, плюхнулся на булыжники и покатился прямиком к щели под соседской дверью.

— Шуша! — ахнула Марфа.

Фамильяр с упорством пушечного ядра докатился до порога, засветился ярче и застрял ровно под косяком, так что оттуда наружу хлынул тонкий луч сероватого сияния.

— Что он делает? — спросил Кай, появляясь из-за угла с пачкой протоколов.

— Обычно — глупости, — выдохнула Марфа. — Но иногда полезные.

Снежана уже опустилась на одно колено у двери. Серебряные глаза сузились. Из щели под порогом действительно тянуло слабым, но отчётливым магическим фоном.

— Внутри пустой дом? — спросила она через плечо.

— Формально — да, — сказал Кай. — Хозяева уехали к родственникам неделю назад.

— Формально мне неинтересно. Открываем.

Через минуту дверь была вскрыта официальным способом, то есть быстро, чисто и так, чтобы виноватой выглядела сама дверь. Внутри соседнего дома оказалось тихо, пыльно и пахло холодной печью. В одной из комнат, у окна, стоял маленький наблюдательный амулет — дешёвый, но грамотно замаскированный под стеклянное пресс-папье.

— Вот вам и второе присутствие, — сказала Марфа, чувствуя одновременно торжество профессионала и желание расцеловать Шушу за пушистый героизм.

Шуша, извлечённый из-под двери, раздулся от важности и сразу потребовал печенье всем видом.

Кай уважительно присвистнул.

— Ваш мохнатый комок только что обошёл половину штатных поисковиков.

— Он не мохнатый комок, — с достоинством поправила Марфа. — Он Шуша. И, возможно, гений.

— В бою бесполезен, — невозмутимо напомнила Снежана.

— Зато в расследовании полезнее некоторых людей, — парировала ведьмочка.

— Это тоже не редкость.

***

Обратно в Главный корпус возвращались уже ближе к вечеру. День склонился к тому часу, когда осень становится особенно уютной и особенно коварной: улицы золотятся, окна тепло светятся изнутри, дым из труб кажется домашним, а человек внезапно обнаруживает, что смертельно устал. Марфа сидела в карете, прижимая к груди папку с первичными заметками, и чувствовала себя слегка простуженной, героической и в целом несправедливо использованной государством.

Шуша спал у неё на коленях, периодически мурлыча во сне на частоте слабой головной боли. Это помогало. Немного.

Кай дремал с лицом опытного человека, умеющего отдыхать даже в движущемся экипаже. Эллар переписывал записи набело с таким мученическим благородством, словно готовил летопись великих страданий пера. Снежана, напротив, выглядела совершенно собранной — сидела прямо, просматривала материалы и временами делала на полях короткие пометки стремительным чётким почерком.

Марфа смотрела на собственную начальницу украдкой и очень недовольно в отношении самой себя. Снежана Ветрогон была именно тем типом женщины, рядом с которой у любой здравомыслящей ведьмочки должно автоматически включаться чувство самосохранения. Холодная, требовательная, опасная, невероятно красивая и явно способная одним взглядом прекратить детский бунт, уличную драку и, вероятно, мелкий политический кризис. Следовало бы бояться.

Марфа и боялась.

Но рядом с этим страхом совершенно неуместно, будто издеваясь, шевелилось ещё и любопытство. Очень живое. Очень ненаучное. Крайне подозрительное.

Наверное, это всё переутомление, решила ведьмочка.

Или последствия работы с телом.

Или нервное расстройство.

Или, что хуже всего, характер.

— Огнева.

Марфа вздрогнула.

— Да?

— Вы опять смотрите так, будто анализируете меня как улику.

Кай приоткрыл один глаз. Эллар немедленно занялся записями ещё усерднее.

— Это профессиональная деформация, — нашлась Марфа. — Простите.

— И каковы выводы?

Вопрос был опасный. В нём, как показалось ведьмочке, мелькнуло что-то хищно-насмешливое.

— Вы… — начала Марфа и тут же поняла, что отступать поздно. — Вы крайне системны.

Кай фыркнул.

— Продолжайте, — спокойно сказала Снежана.

— У вас почерк человека, который всё держит под контролем. Бумаги по цветовым меткам. Движения без лишних жестов. Оружейный шкаф доведён до состояния религиозного порядка. И… — она прокляла себя, но всё-таки договорила, — вы не так бессердечны, как хотите казаться.

В карете стало подозрительно тихо.

Эллар перестал писать.

Кай уже не скрывал интереса.

Снежана медленно закрыла папку.

— Вот как.

Марфа почувствовала, что сейчас либо умрёт, либо очень покраснеет. Вероятно, в обратном порядке.

— Это рабочее наблюдение, — жалобно добавила она.

— Не сомневаюсь.

— И я готова его официально отозвать.

— Поздно.

— Понимаю.

Пауза затянулась.

Потом Ветрогон произнесла:

— А вы, Огнева, значительно смелее, чем полагаете.

— Нет, — честно ответила Марфа. — Я просто часто не успеваю испугаться заранее.

Кай всё-таки рассмеялся. Даже Снежана не стала его одёргивать.

За окном плыли улицы в янтарном свете, фонари начинали зажигаться один за другим, на площади торговали поздними грушами, и весь мир на минуту показался удивительно мягким, живым и странно обещающим что-то хорошее — несмотря на тела, интриги, кадровые преступления и личную склонность Марфы Огневой говорить правду не вовремя.

Когда карета въехала во двор Инквизиции, в небе уже загоралась первая вечерняя синева. В мокрых камнях отражались огни. Из окна столовой тянуло супом и выпечкой. Где-то на галерее спорили два чарописца о правильном склонении слова «экзорцируемый». Осень темнела красиво и неспешно, словно даже ночь здесь была вынуждена подчиняться служебному распорядку.

Марфа выбралась наружу, прижимая к себе Шушу и папку.

Ноги гудели. Голова тоже. Сердце — особенно.

Снежана остановилась рядом.

— Огнева.

— Да, старший инквизитор?

— Завтра в семь — разбор материалов. Не опаздывайте.

— Постараюсь не умереть до этого времени.

— Это было бы неудобно для отчётности.

— Для меня тоже.

Серебряные глаза скользнули по её лицу — внимательнее, чем требовала служба.

— Вы сегодня были полезны, — сказала Ветрогон.

И ушла.

Вот так просто.

Как будто не могла несколькими словами устроить полный беспорядок в душевном хозяйстве одной ведьмочки.

Марфа стояла посреди двора, пока Кай не хлопнул её по плечу.

— Поздравляю, — жизнерадостно сообщил оперативник. — В первый же день не умерли, нашли тайник, вычислили второй наблюдательный пункт и удостоились похвалы Ветрогон. Это почти служебный рекорд.

— Почти?

— Один парень однажды удостоился похвалы и умер от счастья. Но его потом подняли. Некроманты были рядом.

— Очень обнадёживающая история.

— Стараюсь.

Эллар, проходя мимо, пробормотал:

— Если старший инквизитор сказала «полезны», это уже почти «превосходно».

— Вот уж спасибо, — слабо сказала Марфа.

— Не за что. Добро пожаловать в подразделение.

Когда все разошлись, ведьмочка осталась на минуту одна во дворе. Небо над крышей стало глубже, темнее; клён у галереи шептал листьями, и золотые лопасти тихо кружились в прохладном воздухе. Шуша сонно мурлыкал у неё на руках. В окнах загорались огни. Где-то далеко, за стенами Инквизиции, шумел вечерний город — огромный, красивый, полный тайн, преступлений, магии, пирогов, осенней сырости и, видимо, очень дурных решений кадрового отдела.

А в защитном хранилище следственного крыла уже лежал тёмный медальон с полумесяцем и тремя точками.

Тот самый, от которого Шуша светился так, будто увидел не печенье, а предвестие неприятностей с официальной печатью.

Марфа вздохнула.

— Ну что, Шуша, — тихо сказала она. — Похоже, нас всё-таки не съели.

Шуша приоткрыл один глаз и муркнул так, будто имел по этому вопросу умеренно оптимистичное мнение.

Ведьмочка посмотрела вслед высокой сереброволосой фигуре, уже исчезнувшей в глубине здания, и с некоторым ужасом поняла, что завтрашнего утра боится почти так же сильно, как… ждёт.

А это, с точки зрения здравого смысла, было уже не просто тревожно.

Это было начало очень больших неприятностей.

И, что хуже всего, весьма интересных.